... Только зачем вы написали это ужасное слово:
"прискорбие"? Je ne puis pas souffrir се mot. Mettez (Я не переношу этого
слова. Поставьте): с глубокой скорбью.
Брат поправил.
- Я посылаю в "Новое Время". Этого довольно.
- Да, конечно, довольно. Можно еще в "Journal de S. Petersbourg"
("Санкт-Петербургские ведомости").
- Хорошо, я напишу по-французски.
- Все равно, там переведут.
Брат вышел. Жена подошла ко мне, опустилась на кресло, стоявшее возле
кровати, и долго смотрела на меня каким-то молящим, вопрошающим взглядом. В
этом молчаливом взгляде я прочел гораздо больше любви и горя, чем в рыданиях
и воплях. Она вспоминала нашу общую жизнь, в которой немало было всяких
треволнений и бурь. Теперь она во всем винила себя и думала о том, как ей
следовало поступать тогда. Она так задумалась, что не заметила моего брата,
который вернулся с гробовщиком и уже несколько минут стояли возле нее, не
желая нарушать ее раздумья. Увидев гробовщика, она дико вскрикнула и
лишилась чувств. Ее унесли в спальню.
- Будьте спокойны, ваше сиятельство, - говорил гробовщик, снимая с меня
мерку так же бесцеремонно, как некогда делали это портные, - у нас все
припасено: сено, и покров, и паникадилы. Через час их можно переносить в
залу. И насчет гроба не извольте сомневаться: такой будет покойный гроб, что
хоть живому в него ложиться.
Кабинет опять начал наполняться. Гувернантка привела детей. Соня
бросалась на меня и рыдала совершенно как мать, но маленький Коля уперся, ни
за что не хотел подойти ко мне и ревел от страха. Приплелась Настасья -
любимая горничная жены, вышедшая замуж в прошлом году за буфетчика Семена и
находившаяся в последнем периоде беременности. Она размашисто крестилась,
все хотела стать на колени, но живот ей мешал, и она лениво всхлипывала.
- Слушай, Настя, - сказал ей тихо Семен, - не нагибайся, как бы чего не
случилось. Шла бы лучше к себе; помолилась - и довольно.
- Да как же мне за него не молиться? - отвечала Настасья слегка
нараспев и нарочно громко, чтоб все ее слышали...