За холмы, где паляща хлябь Дым, пепел, пламень, смерть рыгает, За Т..
Он писал, по словам Н. А. Некрасова, "не то, что могло бы более нравиться, и даже не то, что было легче для его таланта, а добивался писать то, что считал полезнейшим дл..
В 1833 году он умер. ВОЕННЫЙ ГИМН ГРЕКОВ (Сочинение Риги) Воспряньте, Греции народы! День славы наступил...
Каталог свадебных платьев Московский свадебный салон "Анабела" предлагает широчайший выбор свадебных платьев. Известнейшие коллекции из Европы. www.anabela.ru
КулешовФедор Иванович: «Творческий путьА. И. Куприна 1907 – 1938»
OCR: dalai@kuprin.de
КулешовФедор Иванович «Творческий путьА. И. Куприна 1907 – 1938» Минск 1986
Ольге Филипповне — жене и другу
Глава II. Неосуществленное — «Яма» Глава III. Кновому подъему Глава IV. Писательивойна Глава V. Вднивеликихпотрясений Глава VI. ВдалиотРодины Глава VII. Дома Глава VII. Дома
Глава I. Вночьпослебитвы .
Июньские события 1907 года явились трагическим финалом первой революции. Наступила полоса разнузданной и оголтелой реакции. Над страной нависла ночь, столь же непроницаемая, как и после первомартовских событий восьмидесятых годов. В сгустившейся мгле душители свободы выискивали и вылавливали побежденных, расстреливали, вешали и пытали, жестоко мстили всем, кто был вчера причастен к революции. Смертные казни и кровавые насилия, по выражению В. Короленко, стали «бытовым явлением». Особенно свирепой расправе подвергались революционеры-большевики. Учинялись репрессии над рабочими и революционными «бунтовщиками» в деревнях. Были разгромлены «все революционные и оппозиционные партии» 1. Но наиболее стойкие, жизнеспособные силы революции, обескровленные и разбитые в открытом бою, сохранив верность народу, вынуждены были уйти в глубокое подполье. Террор,
1 Ленин В. И. Полн. собр. соч.—Т. 41.—С. 10.
черносотенные погромы, «столыпинские галстуки», переполненные тюрьмы, этапы каторжан, отряды карателей, военно-полевые суды — все это, уже знакомое в России со времени подавления декабрьского вооруженного восстания 1905 года, теперь сделалось чем-то почти будничным, стало «образом жизни этой несчастной страны», для которой настал, казалось бы, «безвыходный период отчаянья, царскихпровокацийираспадаобщественныхсил» 2. Особенно болезненно сказалось торжество контрреволюции на умонастроении русской интеллигенции. Уны-(*4)ние, покаяние и ренегатство после разгона второй Думы стали преобладать в настроениях, взглядах и поведении людей умственного труда. Недавние надежды значительной части интеллигенции на спасительность революции сменились малодушным разочарованием в необходимости активного протеста, неверием в борьбу, а то и прямым предательством революции, отступничеством от нее. Те круги интеллигенции, которые накануне и в дни революции именовались либеральными и либерально-народническими, заняли в период реакции «очевидную теперь для всех контрреволюционную позицию...» 3. Трусливое угодничество перед реакцией и готовность действовать «применительно к подлости» сделались нормой поведения не только буржуазной, но и основной массы демократической интеллигенции. По свидетельству Горького, падение революции увлекло за собою «почти всю демократическую интеллигенцию, создало в стране тяжкую драму», вызвав у интеллигенции «резкое понижение веры в свои силы», что в свою очередь породило вспышку самоубийств, которая «унесла из жизни немало сотен чуткой и совестливой молодежи, а оставшиеся в живых заразились скептицизмом...» 4. Очень многие из вчерашних попутчиков и даже участников революции стали желчно оплевывать ее. Чуть ли не повсеместно можно было наблюдать постыдные для интеллигенции факты «отречения от революции, ее традиций, ее приемов борьбы, стремление приладиться так или иначе поправее» 5. Интеллигенты типа Струве, вчера клявшиеся в верности марксизму, хотя их «марксизм» был легальным, т. е. буржуазным, фальсифицированным, удивительно быстро совершали, как едко выразился А. Луначарский, «равноускоренное движение слева направо» 6. Подобная политическая эволюция «экс-марксистов» разительно напоминала ту, что четверть века перед тем пережил «социалист» Лев
2 Леонов Л. Собр. соч.: В 6 т.—М., 1955—Т. б—С. 159, 59. 3 Ленин В. И. Полн. собр. соч.—Т. 17.—С. 272. 4 Горький М. Статьи 1905—1916 гг.—2-е изд. Пг., 1918.—С. 194. 5 Ленин В. И. Полн. собр. соч.—Т. 16.—С. 54. 6 Луначарский А. Отклики жизни.—Спб., 1906.—С. 192.
Тихомиров. Переметнувшиеся встанконтрреволюцииинтеллигенты — публицисты, социологиифилософы — выступилипротивреволюцииисоциалистических идейвнашумевшемсборнике «Вехи» (1909), которыйпредставлял собою «сплошнойпотокреакционныхпомоев, вылитыхна (*5) демократию» 7. СолидаризируясьсЛениным воценке «Вех», Горькийписалв 1909 году: «Давно уже небыловнашейлитературекнигистольфарисейской, недобросовестнойи сознательноневежественной» 8. Состраниц «Вех» — этой, поленинскому определению, энциклопедиилиберальногоренегатства — раздавались надрывные, истерическиевоплиМ. Гершензона, который, оправдываякровавый террорвстране, писалотом, чтонетольконельзянивчемвинитьцарское самодержавие, а, напротив, надо «благословлятьэту власть», иботолькоона своимиштыкамиитюрьмамиещеограждаетинтеллигенцию «отярости народной» 9. Ренегатствующие идеологи буржуазии, видевшие пафос революции лишь в разрушении и ненависти и не обнаруживавшие в ней никаких творческих, созидательных начал, перешли к ожесточенным нападкам на марксизм как научную теорию пролетарской революции и диктатуры пролетариата. Материалистической философии противопоставляются субъективный идеализм, мистика и различные религиозные теории, выдаваемые за высшие достижения человеческогодуха. ИзустСтрувеисходилипризывывернуться «назад к Фихте»; махистывоскрешалисубъективно-идеалистическуюфилософиюБеркли; модными снова стали Бергсон и Шопенгауэр; возросла популярность книг и статей Вл. Соловьева, Льва Шестова и «хитрейшего Василия Розанова». Откровенным мракобесием и поповщиной веяло от писаний Булгакова, Н. Бердяева и их единомышленников; свой «вклад» в ревизию марксизма внесли меньшевики и некоторые из «бывших большевиков», охотно заговорившие о «богоискательстве» и «богостроительстве». Высоко на щит была поднята политическая философия Достоевского с его апологией царя и монархизма, борьбой против нигилизма, отрицанием революции и враждебным отношением к материализму иатеизму. «Особенно ревностными пропагандистами реакционных идей Достоевского были «веховцы». Смирившиеся и покаявшиеся Бердяев, Булгаков, Изгоев и другие свели Достоевского к анафемствующему публицисту и
7 Ленин В. И. Полн. собр. соч.—Т. 19.—С. 173. 8 А. М. Горький иВ. Г. Короленко.—М., 1957.—С. 245. 9 Вехи: Сб. ст. о русской интеллигенции.—М., 1909.—С. 88.
именемегосталиметатьнационалистическиегромыимолнии» 10. (*6) Активизировавшаяся реакция в области идеологии, являясь оборотной стороной и следствием политической реакции, преследовала определенную цель
— отвлечь народ от революционной борьбы. Недаром Ленин, отметив среди интеллигенции тягу к философскому идеализму и поповщине, назвал модный в годы реакции мистицизм своеобразным «облачением контрреволюционных настроений » 11. Эти-то настроения и определили существеннейшие черты умственной жизни России в период реакции, четко обозначенные Лениным: «Упадок, деморализация, расколы, разброд, ренегатство, порнография на место политики» 12. 2 Может быть, нигде так непосредственно, быстро и столь очевидно не проявились контрреволюционные настроения и деморализация, резкий упадок социальных эмоций и обывательская беззаботность к общественным вопросам, как в области искусства и особенно — в литературе модернистских течений. Реакция здесь активизировалась в первые же дни поражения революции. Тон задавали символисты и буржуазные декаденты, снова заявившие о себе крикливо и шумно. Еще вчера, поддавшись всеобщему революционному возбуждению в стране, они писали и говорили о своей поддержке народной борьбы за свободу. Одни делали это искренне, другие — с натужным пафосом, но все же славили освободительное движение и приветствовали начавшуюся революцию: К. Бальмонт, например, торопливо слагал «Песни пролетария», В. Брюсов страстным «приветственным гимном» встретил всеразрушающую революционную стихию, поэт-мистик Н. Минский охотно согласился на роль официального издателя легальной большевистской газеты «Новая жизнь», а декадентФ. Сологубвдниреволюциивдругсталнапыщеннодекламировать: Охвачентрепетнымсмятеньем, Забывшитесныймойшалаш, Спешу кпроснувшимсяселеньям, Твержу: «Товарищи, яваш!» 13 (*7) Так было вчера, в дни революции. Не то — теперь, после ее поражения. Чуть
10 Касторский С. Повести М. Горького.—Л., 1960.—С. 217 11 Ленин В. И. Полн. собр. соч.—Т. 41.—С. 10. 12 Там же.
Сологуб Ф. Стихотворения. Библиотека поэта. Большая серия— Л., 1975— С. 302.
только над страной нависла «ночь после битвы»— и в литературе обозначились черты идейно-нравственного и художественного распада. По выражению Горького, настала пора «полного своеволия безответственной личности, полной свободытворчества русских литераторов» 14. Очень многиеиз нихпереметнулись в стан победителей или малодушно отказались от проповеди идеалов демократии и политической борьбы за гражданские свободы. «Отбой» — так поэт-сатирик Саша Черный краткои выразительно определил в 1908 году поворотвидеологии, перелом в душевном строе, в общественном поведении и в творчестве подавляющегобольшинстварусскихписателей: Разорваныполистику Программкииброшюры, Товханжество, товмистику Нагиепрячемшкуры 15. И в самом деле: недавние не очень искренние «барды революции» затянули с дней реакции совсем иные песни. Словно наперебой, каждый из них «являть свое искусство стал», но общими тут были покаянные настроения и чувство неловкости за поспешность своих недавних политических и общественных увлечений. Теперь одни «служители муз» увлеклись писанием внешне красивых, изысканно-музыкальных стихов, свободных от «груза» политики, окутанных символистской дымкой, чаще всего унылых, исполненных кладбищенской тоски и безысходного одиночества; другие сочиняли полные уродств, грязи и кошмаров произведения. Летом 1909 года в печати отмечалось «одно странное обстоятельство: пошел спрос на книги по магии, оккультизму, предсказаниям всякого рода, пасьянсам и т. п. Очевидно, в широкой интеллигентной публике интерес сначала к политике и к красным брошюрам, затем к порнографии, после к вопросам религии — сменился интересом к таинственному, к магии, к оккультизму и пр.» 16. В художественной литературе периода столыпинщины резко возросла мода на все мистическое «в духе Метерлинка» — этого проповедника ужасов и слепого страха (*8) перед загадками жизни, в которой, чудилось, господствует неотвратимый рок и злая смерть, всюду подстерегающие человека, одинокого, беспомощного и бессильного. Особенно преуспевал в этом Ф. Сологуб как автор романа «Навьи чары» и ряда рассказов — «с его достоевщиной, черным мраком,
14 Горький М. Собр. соч.: В 30 т.- —М., 1953— Т. 27— С. 315. 15 Черный Саша. Стихотворения.— М.; Л., 1962.— С. 88. 16 Вестн. лит.— 1909.—№ 7—С. 179.
с его ночной душой, с его мефистофельством и демонизмом» 17. Отражение интереса тогдашней литературы к магии и оккультизму обнаруживается в историческом романе В. Брюсова «Огненный ангел» (1907—1908), в произведениях Д. Мережковского. Заслугу современного ему модернистского искусства популярный в ту пору литературный критик П. Пильский видел в том, что оно смогло подойти «к мистическим тайнам духа, к разгадкам вечного»: в этом искусстве «значительным стало только то, что полно иного, высшего смысла, пророческих, проникновенных намеков», в нем «слышен шепот вечности и шорох теней», оно возвысилось «до изображения бестелесных видений, до зрительных восприятии незримого, до видений пророческих, до поэтических галлюцинаций» 18. Отсюда следовал вывод: модернистское искусство нужнее читателю и ценнее для России, чем искусство реалистическое. Критик всерьез утверждал: «...Сердце роковой и сложной загадки нам скорей и легче раскроет идеализм, нас сведут туда интимными путями и ходами не реалисты, а символисты, провидцы неясного, восторженные поэты и пророки грядущего царстваЧеловекобога» 19. В уныло-мрачных и мистических писаниях модернистских литераторов всех мастей, в их рассказах, повестях, романах и пьесах «под Сологуба» и «под Метерлинка» в действительности выражалось охватившее буржуазных художников слова стремление «спрятаться от жизни в темные углы религии, скрыть свое отчаяние перед грядущей справедливостью жизни в спокойных, но красиво-жутких думах о неизбежности смерти всего сущего» 20. Уход в мистику, боязнь жизни и страх перед «последней чертой», а одновременно — кокетливое восславлениесмерти, заигрывание снею, поэтизацияее — все это раз-(*9)личные проявления одного и того же социального пессимизма, столь свойственного буржуазно-модернистской литературе эпохиреакции. Мистика и разочарование совершенно естественно уживались с цинизмом, с порнографией. Именно в книгах модернистов и декадентствующих представителей натурализма на первый план выдвигалась «порнография на место политики» (Ленин). Художественная практика буржуазных писателей и части демократических художников слова в период реакции вполне отвечала «видам правительства», которое, по меткому замечанию современника, готово было
17 Пильский П. Проблема пола, половые авторы и половой герой— Спб., 1909— С. 125. 18 Пильский П. Критические статьи—Спб., 1910.—Т. 1.—С. 118, 121. 19 Пильский П. Проблема пола, половые авторы и половой герои.— С. 65—66.
разрешить что угодно — «шулерские притоны, частные клубы, разгул, маскарады, развращенную литературу,— только бы политикой не пахло» 21. Лучше угарное веселье, вино, доходящий до цинизма разврат, чем серьезное обсуждениетого, чтопроизошлоипроисходитвРоссии. Бездумное увлечение «свистопляской над могилами» побежденных сказалось в появлении ряда периодических изданий, которые специализировались на освещении и разработке тем и вопросов секса, проблем пола. В середине 1907 года стал издаваться в Петербурге полупорнографический журнал «В омуте любви», а в Москве в следующем году начал выходить аналогичный еженедельник по проблемам пола «Мужчина и женщина». Двухнедельный литературно-научный журнал «Вопросы пола» издавался в столице в течение 1908—1909 годов. «Сила любви» — так назывался выходивший в 1909 году «первый и единственный в России журнал по своей общедоступности, общеполезности и общеинтересности», рассчитанный на потребу читателя из средымещанства. Годыреакциииотчастипоследующийпредоктябрьский периодбыливрусской литературевременем великогохамства, когдавпротивовесвысокойидейности творчества выдвигалисьплотскиенаслаждения, «впротивовеспотребностям мысли — вожделенияпола» 22. Многиелитераторы, средикоторыхбылии недавние поборники «чистогоискусства», иреалисты, имистическинастроенные символисты, сбеззаботнойлегкостью «бесстыднооголились» — впрямом и переносномсмысле. Этимзанималисьпрозаикиипоэты, драматургиикритики. Натеатральныхподмосткахнередкоставилисьгрубо-натура-(*10)листические спектаклипопьесамрусскихизарубежных авторов. А. Бруштейнрассказываетв своихвоспоминаниях, чтововремяинсценировкирассказа А. Каменского «Леда» насценеодногоизпетербургских театроввянваре 1908 года «актрисапоявилась, какговорится, вчемматьродила: фиговыйлистокбылу неенадетнаноги, обутыевзолотыетуфельки. Этосоставляловесьеекостюм» 23. ВМоскве иряде провинциальныхгородовшлаваналогичнойпостановке «Соломея» Оскара Уайльда. Даже из репертуара Художественного театра вытеснялись социальные пьесы Чехова и революционные драмы Горького, а ставились спектакли по пьесам Гамсуна иМетерлинка, КаменскогоиЛеонидаАндреева.
20 Горький М. Собр. соч.: В 30 т.—М, 1952—Т. 19.—С. 12. 21 Гиляровский В. Москва имосквичи.—М., 1956.—С. 219. 22 Воровский В. В. Литературнаякритика.—М., 1971.—С. 155.
Одной из ведущих тем в литературе стала сексуальная патология. Вслед за Катюллем Мендесом, Пшибышевским, Ведекиндом, Октавом Мирбо и другими писателями Запада некоторые русские литераторы увлеклись болезненной эротоманией, выдвинули культ обнаженного женского тела. Движимые не чувством красоты, а похотью, «карамазовским» влечением к грязи и низменному распутству, некоторые из них стали смаковать патологические формы отношений между мужчиной и женщиной, «живописали» противоестественные связи людей одного пола, рисуя извращенность физиологических влечений. Многие произведения сюжетно строились именно на таком нарушении взаимоотношений полов. Этим сильно грешила, например, повесть Л. Зиновьевой-Аннибал «Тридцатьтриурода», содержавшая исповедьнекоеймолодойи красивой девицы о ее «лесбийской любви» к своей подруге — артистке Вере. Схожий патологический случай стал предметом рассказа в нашумевшей повести М. Кузмина «Крылья» (1907), с той лишь разницей, что речь шла здесь о так называемой «любви» мужчины к мужчине — гомосексуализме. Порочные нравы гомосексуалистов изображены в рассказе Н. Брешко-Брешковского «Эстеты. НатурщикВалентин» (1908). Чудовищно-уродливыйсюжетразрабатывалФ. Сологубвсвоейдвухактной драме «Любви!» (1907): нектоРеатов, потерявжену, влюбляетсявроднуюдочь Александруи, обманнымпутем дискредитировавпереднеюеежениха, вступает снеювсожительство. «Янехочу, чтобытыемудосталась,— поясняетРеатов,— потому, чтоятебялюблю, ясам тебялюблюнетак, каклюбятдочь, (*11) люблю тебя пламенною любовью». И дочь легко принимает эти «доводы». Немало низменного заключено было в эксцентричном романе того же Сологуба «Навьичары» — этой «блевотинегнусногостаричка», какписалонемГорький. Воображению М. Арцыбашева, который и прежде нередко был во власти похотливых мечтаний, люди рисовались непременно в образе слегка цивилизованных скотов, мохнатых двуногих самцов и самок, занятых только спальным блудом. Нарользаглавногогероясвоего пресловутого «Санина» (1907) он избрал «сластолюбивого и вертикального козла в брюках» (Горький). Этот романАрцыбашевабыл насквозьантигуманистичен: внем «нетописанияни одного истинного человеческого чувства, а описываются только самые низменные, животные побуждения; инетниоднойсвоейновоймысли...» 24.
23 Бруштейн А. Страницы прошлого.—М., 1956.—С. 130. 24 Толстой Л. Н. Полн. собр. соч.: В 90 т.—М., 1956— Т. 78— С. 59
Вариацией циника Санина являются персонажи из арцыбашевских «Миллионов» (1908) и романа «У последней черты» (1910). Аналогичные образы фигурировали в «Алом мече» З. Гиппиус, в романах В. Винниченко, А. Вербицкой, в повести Ю. Слезкина «Марево», в рассказах Б. Лазаревского, в прозе В. Муйжеля и Б. Зайцева и т. д. Субъект санинского склада выведен в рассказе А. Каменского «Четыре» в лице поручика Нагурского, «подвигом» жизни которого, как о том подробно повествует автор, было то, что он сумел в один день соблазнить четырех женщин. Мало того, Нагурский развивает целую философию аморализма, говорит о праве каждого человека — мужчины и женщины — на открытыйразврат. Женщины, которыхимеетввиду «победоносныйпоручик» икизображению которыхтакчастообращалисьпорнографическиеписатели, выгляделив литературеэпохиреакцииничутьнелучшемужчин. Поволесочинителей, они поразительнолегкоотдавалисьчутьлине первому встречному — и, конечно, не полюбви, аизпохотиили «любопытства». Даивообщенатуралистичные буржуазныебеллетристыипоэтыпопреимуществу занималисьдетальным описанием процессараздевания женщины. Воспевание благородства, чистотыи преданностилюбящихдругдругамужчиниженщинподменялосьпоказом физиологическихмоментов, проявлений (*12) животнойнизменностив человеке. Современный критиксгоречьюотмечал: «Элементыздоровой, нормальнойстрастностивсеболеестушевываютсяпередэлементами извращения, дегенератстваипсихопатии» 25. Немудрено, чтонекоторые романыи повести, рассказыипьесы, какбудтопосвященныевечнымтемам — любви, семьиибрака, походилибольшенасамоучителираспутства, чемнапроизведения искусства. Литератураопаснодегуманизировалась. Писатели либо забывали о своем высоком долге воспитывать читателей в принципах общественной морали, либо демонстративно отказывались от него. Тот взгляд на литературу и искусство, которым всегда руководствовались великие художники-реалисты и согласно которому искусство входит «в число нравственных деятельностей человека» (Чернышевский),— теперь отброшен как старомодный. В декадентских кругах принималось за аксиому изречение Пшебышевского о том, что искусство не знает никаких основ нравственных или общественных, что эстетика выше нравственности, красота — выше морали. Делалась даже попытка подвести некий «теоретический базис» под порнографию
Измайлов А. А. Помрачение божков и новые кумиры: Кн. о новых
и аморализм в искусстве. Один из таких теоретиков литературного распада невозмутимо вещал: «Искусству нет дела до нравственности, как нравственности никогда не было дела до красоты, ибо нравственность никогда не старалась быть красивой» 26. Вынесенные на поверхность жизни мутным потоком «извращений, общественной усталости, разочарований, упадка духа» 27 порнографические писатели наносили России огромный социальный вред не только тем, что морально растлевали людей, особенно молодежь, но и тем, что, рисуя человека грязным, ничтожным, отданным во власть скотских инстинктов, они больше всего старались унизить и оболгать революцию и революционеров. «Сальная» буржуазная литература была откровенно контрреволюционной. В то время как Горький в ряде своих произведений («Враги», «Мать», «Лето», «Романтик», «Мордовка»), раскрывая величие идей социализма (*13) и революции, показывал стойкость и мужество, красоту души и благородство русского революционера, модернисты стремились всячески подчеркнуть «аморализм» революционных борцов, их нравственное ничтожество, убогость их интеллекта. К этому направлены были усилия и Ф. Сологубав «Навьихчарах», иМ. Арцыбашева, иД. Айзмана, иА. Каменского. Грязную клевету на русских революционеров заключала повесть В. Винниченко «На весах жизни» (1911), о которой Горький говорил, что так обвинительно, так злобно никто не малевал революционную интеллигенцию России со времен появления антинигилистических романов Марковича, Клюшникова, Крестовского и Незлобина. Немного позже тот же Винниченко опубликовал реакционный роман «Заветы отцов», содержавший, как писал Ленин, «архискверное подражание архискверному Достоевскому» 28. Все усилия литературных врагов революции, смертельно ею напуганных, были направлены на то, чтобы ликвидировать и нейтрализовать ее влияние — «замазать ее, показать ее внешнее бессилие, скрыть внутреннюю, все растущую и необходимо должнуюрастисилищу» 29. Контрреволюционные идеи и аморализм в литературе, как всегда, прикрывались лозунгом «незаинтересованности», аполитичности, внеклассовости «чистого» искусства. Беззаботность по части общественных проблем, выдвижение на первый
веяниях в лит.— М., 1910.— С. 108. Пильский П. Проблема пола, половые авторы и половой герой— С. 95.
Серафимович А. С. Исследования, воспоминания, материалы, письма. .— М., Л., 1950 .— С. 301. 28 Ленин В. И. Полн. собр. соч.— Т. 48.— С. 295. 29 Горький М. Собр. соч.: В 30 т.— М., 1955.— Т. 29.— С. 86.
план только личных, узких вопросов, крайний индивидуализм, отрыв от реальной действительности и уход «в область выдумок, порою возбуждающих мысль о желании авторов попачкать своей темной, больной слюною великие проявления творческого духа» (Горький), привело к искусственности форм, надуманности сюжетов, ложной «красивости» языка, к шаблону и напыщенности стиля. О писателях модернизма Куприн сказал в 1908 году: «Они не умеют передать глубоких душевных движений, духа предметов, явлений, лиц, потому что не знают их и заменяют набором редких красивых фраз». Куприн привел пример таких фраз: «И во влажном сумраке ее души вдруг заколебалась тонким звенящим звуком тень отчаяния...» Модернисты «пишут неправду, выдумки», и стиль и язык их писаний лишены «собственного тембра», свежести и самобытной яркости: (*14) «...все пишут, как один — одним языком, одинаковой формой, приемами писания. Нет индивидуальности почти ни у кого из нынешних писателей» 30. У модернистов отсутствовали ясность, простота и точность словесного выражения мысли и чувств. Вместо этого — «оригинальничанье» в синтаксисе и поиски редких слов и словосочетаний, как это было, например, у символиста А. Белого и любителя «сказового» стиля Ремизова. Даже такой тонкий знаток, ценитель и мастер языка, каким был Сергеев-Ценский, следуя моде, в ту пору преднамеренно избегал языковой простоты и ясности и, словно кокетничая манерностью своей прозы, писал В. Миролюбову: «Грешен,— люблю я эквилибристику настроений, зарево метафор, скачку через препятствия обыденщины. Простоты не выношу» 31. У представителей литературного распада часто художественное слово было искусственным, эффектно-ярким, но неискренним, фальшиво-холодным. Язык их произведений критик А. Измайлов однажды метко сравнил с мыльной пеной, невесомой, бесформенной, от которой в конечном счете остается только лужица бурой воды 32. Горький писал: «Исчезает простота языка и с нею — сила его. Красивое в лучшем случае подменяютхорошеньким, вместосеребра — фольга...» 33 В оценке языка и стиля модернистской поэзии и прозы с Горьким и Куприным солидаризировался А. Блок, писавший в январе 1908 года о том, что «весь яд декадентства и состоит в том, что утрачены сочность, яркость, жизненность, образность, нетолькотипичное, ноихарактерное» 34.
30 А. И. Куприн о литературе.—Минск, 1969.—С. 282. 31 ИРЛИ, ф. 185, оп. 1, ед. хр. 1051. 32 Измайлов А. А. Помрачение божков и новые кумиры.— С. 146. 33 Горький М. Собр. соч.: В 30 т.—Т. 29.— С. 17. 34 Блок А. Собр. соч.: В 8 т.—М.; Л., 1963— Т. 8— С. 227.
Разлагающему воздействию политической реакции и декадентским настроениям поддались после революции и многие представители демократического реализма, писатели «Среды», группировавшиеся недавно вокруг горьковского «Знания». Безусловно прав С. Касторский, в свое время писавший о том, что с «наступлением реакции многие знаньевцы порвали с революционно-демократической платформой, с Горьким» 35. Следы чуждых (*15) идейных влияний реакции, декадентской эстетики и модернистской поэтики обнаруживаются в «Этапах» Скитальца и вересаевской повести «К жизни!», в «Сказках земли» С. Гусева-ОренбургскогоироманеА. Серафимовича «Городвстепи», уЕ. Чирикова иС. Сергеева-Ценского, в произведениях Н. Телешова и С. Юшкевича. «Каждый день приносит какой-либо сюрприз,— возмущенно говорил в марте 1908 года Горький.— ...Каждый день кто-нибудь встает перед тобой голый и весь в язвах... Кажется, что все пьяны, сошли с ума» 36. Впрочем, Горький и несколько ранее указывал на первые симптомы нездоровых веяний в современной реалистической литературе, которая еще так недавно «дружно будила мысль демократической массы», а теперь «не ясно видит задачи момента». Евгению Чирикову он писал в марте 1907 года: «У меня странное впечатление вызывает современная литература,— только Бунин верен себе, все же остальные пришли в какой-то дикий раж и, видимо, не отдают себе отчета в делах своих. Чувствуется чье-то чужое — злое, вредное, искажающее людей влияние, и порою кажется, что оно сознательновраждебновсемвам — тебе, Серафимовичу, Юшкевичу ит. д.» 37 Однако и сам Горький не избежал воздействия ошибочных идеалистических, объективно реакционных идей богостроительства, пафосом которых была проникнута егоповесть «Исповедь» (1908). Разумеется, было бы заблуждением видеть в художественной практике критических реалистов в годы реакции только проявление упадка, отказ от смелых идей периода революции. Реализм и в годы политического мрака обогатился значительным количеством высокоценных художественных произведений. Стоит вспомнить Вересаева и Серафимовича, Бунина и А. Толстого, Сергеева-Ценского и Шмелева, а также Пришвина, Чирикова, Подьячева, Вольнова, Тренева, хотя нельзя и отрицать наличие «злого, вредного, искажающего» влияния реакции на развитие демократической реалистической литературывпериодмеждвухреволюций.
35 Революция 1905 года и русская литература.—М.; Л., 1956.— С.
93. 36 Горький М. Собр. соч.: В 30 т.— Т. 29— С. 57.
3
Жизнь и творчество Куприна в годы реакции давали исследователям повод для самых крайних, часто совер-(*16)шенно противоположных выводов и оценок. Одниготовы были обвинить писателя впреднамеренном отступничестве видеть в нем политического перебежчика в стан литературных «мародеров». Так нередко расценивала Куприна современная ему марксистская критика, в частности М. Ольминский, что вполне объяснимо, если принять во внимание конкретноисторические условия, в которых велась тогда полемика вокруг новых произведений Куприна и Леонида Андреева, Горького и Бунина, шли жаркие споры о реализме и символизме, о судьбах и путях развития русской прозы, поэзии и драматургии. Другие исследователи делали и делают попытку доказать, что Куприн вгодыреакции ни в чем не поступился своими прежними идеалами и что не было никакого отхода этого писателя от М. Горького и его идейной платформы. Подобный тезис отстаивал, например, А. Волков 38. Тот и другой вывод неверны хотя бы потому, что имеют тенденцию упростить понимание творчества писателя, «выпрямить» линию его общественного поведения и тем облегчить истолкование его взглядов и художественной практики, в действительности оченьпротиворечивойисложной. В отличие от писателей «литературного распада», он не делал после революции ничего такого, что изобличало бы в нем прямого или скрытого врага освободительного движения. Ни в его взглядах, ни в общественной деятельности нельзя усмотреть резкого поворота вправо, сознательного стремления к «смене вех». Куприн, не в пример, скажем, М. Гершензону или П. Струве, не только ни словом не обмолвился в оправдание антинародной политики правительства, а тем более — в защиту репрессий, призванных штыками оградить имущие классы от гнева народного, но никогдане скрывал своей враждебности к реакции, к террору и пыткам. Он, правда, невыступал впечатипротивполицейскогопроизвола с той прямотой и страстностью, какая характерна была для его же «Событий в Севастополе» или гневного толстовского памфлета «Не могу молчать!» (1908). Тем не менее он не переставал ненавидеть и осуждать «непрекращающуюся грязно-серую кровавую галлюцинацию», как называл он реакцию, наложившую
37 Там же.— С. 17.
Волков А. Творчество А. И. Куприна в годы реакции // Вопр. лит.—1960.—№ 12. С. 155—165. Возражение наэту статьюсм.: Кулешов Ф. Прав ли А. Волков?// Дальний Восток.— 1962.— № 1— С. 175-177.
«свою мертвящую печать на (*17) жизнь, на людей и, следовательно, на литературу 39 . Недовольство царящими в стране порядками слышалось в выступлениях Куприна по поводу предстоявшего в августе 1908 года юбилея Толстого. В беседе с журналистом он негодующе заявил тогда: «Да что же это за юбилей писателя в стране, где его отлучают от церкви, где печатно и с амвонов осыпают его площадными ругательствами?» 40 В писателе жила в те годы вера, что ни реакция, ни городовые, ни декаденты — никто и ничто не может повергнуть Россию в спячку, загубить ее и помешать духовному воскрешению народа, расцвету егоздоровойлитературы 41. Прежний Куприн чувствовался в резких его суждениях о новой Думе, узкосословной по своему составу, в столь же отрицательной оценке им «русского парламента», какая содержалась ранее в сатирических сказках «О Думе», «О конституции». Когда в ноябре 1907 года репортер газеты попросил его высказать мнениео «нашемпарламенте», Купринне безсарказмаответил: «Признаюсь откровенно, сам не знаю почему, но он представляется мне в виде дрессированной собачки, с камфоркой на голове» 42. Думские буржуазные и помещичьи депутаты, с их беспринципной угодливостью перед «двором» и презрением к народу, с реакционно-националистическим духом их речей, попрежнему вызываливКупринечувствоотвращения. Более или менее устойчивый интерес проявлял писатель к умонастроениям народных масс после революции. Внимательно присматривался он к тому, что происходило в стране, особенно на окраинах России, где он больше всего проживал. На этот счет сведения иногда проникали в печать. Сотрудник газеты «Рижские ведомости» сообщал, например, что, приехав в ноябре 1909 года в Ригу, писатель живо заинтересовался «событиями, пережитыми прибалтийским
краем за последние годы; расспрашивал о революционном движении, о деятельности карательных отрядов» 43 . Было бы преувеличением приписывать Куприну намерения войти в
соприкосновение с революционерами для ведения какой-либо подпольной
работы. Но факт таков, (*18) что полицейские власти всегда числили его в
категории политически неблагонадежных и даже одно время сильно подозревали
его в тайных связях с социал-демократическими организациями. Весною 1909
39 А. И. Куприн о литературе,—С. 313, 314. 40 Там же.— С. 288. 41 Там же— С. 282. 42 Там же.— С. 280. 43 Риж. ведомости.—1909.—21 нояб.
года возникло по этому поводу целое секретное дело. В мае Куприн, проживавший в Житомире, обратился к местному полицеймейстеру с письменной просьбой о выдаче ему документа на право ношения огнестрельного оружия. Житомирский полицеймейстер немедленно запросил мнение начальника Волынскогогубернскогожандармскогоуправления: «...прошу Ваше высокоблагородие уведомить меня, не имеется ли с Вашей стороны каких-либо препятствий к удовлетворению просьбы означенного Куприна». Тот в свою очередь поручил коллежскому регистратору Бялошицкому навестинеобходимые справкииуже 26 маяполучил донесение о том, что Куприн «в политическом отношении не благонадежен», так как есть данные, что он ведет переписку с Женевской социал-демократической эмигрантской кассой и что поэтому «выдача ему разрешения на право держания оружия является опасным». В итоге было составлено следующее отношение в адрес житомирского полицеймейстера (от 27 мая 1909 года): «Уведомляю, что отставной поручик А<лександр> Иванович Куприн, 38 лет, православного вероисповедания, по имеющимся в делах вверенного мне управления сведениям, ведет переписку с Женевской С<оциал> Д<емократической> эмигрантскою кассою <...>, почему ходатайство его о выдаче ему билета на право держания огнестрельного оружия полагал бы оставить без удовлетворения» 44. Примерно в это время в ряде газет и журналов появились печатные объявления, так сказать, идентичного содержания: «Пораспоряжениюпрокурора Спб. Окружного суда, полицией принятымеры к розыску отставногопоручика А. И. Куприна (известный писатель)» 45. Надо полагать, что эти розыски Куприна через посредство печати вызваны были не его перепиской с Женевской социалдемократической эмигрантской кассой, а необходимостью привести висполнение приговор по «делу Чухнина» 46. Что же касается сношений писателя с русскими (*19) революционерами, эмигрировавшими за границу, то при всей запутанности и неполной ясности дела все-таки тут было с его стороны что-то «предосудительное» с точки зрения полиции. Кстати: в секретном циркуляре
44 ИРЛИ, фонд А. И. Куприна.
45 Известия... по литературе, наукам и библиографии, 1909.— № 6.—
С. 98—99.
Согласно этому приговору, в августе 1909 года Куприн отбывал в Житомире десятидневный домашний арест. 13 августа он писал Ф. Батюшкову: «В настоящее время я сижу под домашним арестом, с приставлением городового. Это за чухнинское дело. Пришла бумага из Спб. судебной палаты с приказанием полиции взыскать с меня 50 р. штрафа или посадить на 10 суток домашним арестом. Я
Департамента полиции от 31 декабря 1909 года содержалось предписание ряду губернаторов «в случае обнаружения кого-либо из упомянутых лиц немедленно привести в исполнение» требование о задержании, аресте и обыске, причем в приложенном к циркуляру «Списке А» под № 16915 значилось и имя Александра ИвановичаКуприна 47. Повод к тайной слежке за собою Куприн мог дать перепиской с молодым писателем Н. Никандровым (конспиративное имя — Анатолий), эмигрировавшим в Женеву после нескольких лет тюремного заключения, ссылки и нелегальной жизни в России. Куприн подружился с Н. Никандровым еще осенью 1905 года, когда по выходе из севастопольской тюрьмы тот жил в Балаклаве. Литературные начинания этого писателя все время поддерживали Куприн и Горький. Есть письмо Куприна к Ф. Батюшкову от 21 ноября 1910 года, в котором он сообщает, что «один эмигрант, живущий сейчас в Женеве», прислал ему в Одессу свою новую повесть, и поясняет, кто этот женевский эмигрант: «Н. Никандров, кстати, печатавшийся не раз в „Современном мире"» 48. Таково это единственное достоверноесвидетельствоперепискиКупринасэмигрантамиизЖеневы. Любопытна и еще одна деталь: в процитированном выше письме Куприн упоминает какого-то «каторжника из Александровской тюрьмы», тоже приславшего ему рукопись своей повести, и просит Ф. Батюшкова похлопотать о напечатании ее. Нас тут интересует не столько личность человека, очутившегося в Александровском (*20) централе «не по своей охоте» (как пояснял Куприн), и не достоинство написанной им повести, сколько сам факт обращения к Куприну людей, гонимых и преследуемых правительством. В этой связи стоит отметить, что в годы реакции Куприн получил ряд писем из мест заключения. Обычно в этих письмах содержалась просьба прислать в тюрьму произведения писателя. Так, 29 июня 1909 года в адрес Куприна прибыло следующее письмо из тюремногозамкавМинске: «Милостивыйгосударь! При минском тюремном замкеорганизуется библиотека. Ксожалению, денежных
предпочел последнее» (ИРЛИ, 15.125/Х, сб. 1).
Копии этих материалов хранятся в ИРЛИ, в фондах А. И. Куприна, оригинал — в Житомирском областном историческом архиве, ф. Волынского губернского жандармского управления, д. №
489. А. И. Куприн о литературе.— С. 236. По поводу повести Никандрова Куприн тогда же написал в «Московское книгоиздательство » В. Клестову: «Осадили меня рукописями. Одну из них — товарища Анатолия — я направил Вам. Посмотрите и разберитесь, куда ее толкнуть. Я думаю, что вещь очень и очень стоящая и, кажется, ключ ко многим современным явлениям» (ИРЛИ, Р. 1, оп. 12,
средств для этого нет никаких и книги приобретаются лишь путем пожертвований. В настоящее время все источники пожертвований на месте уже исчерпаны, а между тем библиотека как в количественном, так и в качественном отношении в самомскудномсостоянии. Надеясь, что к этому благому делу отнесутся сочувственно гг. писатели, я решил обратиться за помощью к ним; поэтому беру на себя смелость просить и Вас, уважаемый г. Куприн, не найдете ли Вы возможным снабдить нашу тюремную библиотеку Вашими произведениями. Тысячи заключенных минской тюрьмы скажутВам своесердечное спасибо» 49. Текст письма составлен священником тюремной церкви М. Соловьевичем, заведовавшим библиотекойминскоготюремногозамка. С аналогичной просьбой обратились к Куприну политические ссыльнопоселенцы изЕнисейскойгубернии50. Что написал Куприн в минский острог и ссыльнопоселенцам в Сибирь, сказать трудно, ибо его ответными письмами мы не располагаем. Несмотря на реакцию, Куприн не отошел и от литературно-общественной деятельности, которую посвоему пыталась оживить демократическая интеллигенция. Отдавался он этой деятельности, имевшей благотворительные и культурно-образовательные цели, не столь горячо, как в бурные дни революции, но имя его довольно часто встречалось среди устроителей и участников народных спектаклей, разного рода литературных вечеров, лекций. Можно, например, (*21) упомянуть спектакль «Дядя Ваня», поставленный в августе 1907 года на сцене Народного дома г. Устюжны силами местного общества «Образование» с Куприным в роли Астрова. Положительно отозвалась об этом спектакле и провинциальная, и столичная пресса 51. Участвовал Куприн и в других спектаклях; так, в комедии «Ревизор» онудачноисполнилрольХлестакова. Куприн проявлял интерес к вечерам на литературные темы. Он охотно выступил 27 декабря 1907 года на вечере в память Некрасова, читал стихи поэта 52. Юбилейные толстовские дни 1908 года были отмечены довольно многолюдными вечерами в Петербурге и Москве. На одном из вечеров — в Тенишевском
ед. хр. 301, № 18).
ИРЛИ, 15.138/Х, сб. 2. Публикацию этого письма см.: Кулешов Ф. Новое о Куприне // Лiт. i мастацтва.—1959.—21 февр.— № 15. 50 ИРЛИ, Р. 1, оп. 12, ед. хр. 36, л. 1.
«И спектакль резко выделялся из обычного уровня любительских спектаклей, иА. И. Куприн был, хотя и не всюду ровный, но очень интересный Астров — совсем не а lа Станиславский, но, быть может, гораздо ближе к чеховскому „Лешему"» (Театр и искусство.— 1907— № 34.— С. 550).
училище — Куприн прочитал 12 октября свои только что написанные воспоминания «О том, как я видел Толстого на пароходе „Св. Николай"». Живо отозвался он и на празднование столетнего юбилея Гоголя в марте 1909 года — приветственной телеграммой в адрес гоголевского комитета и статьей о Гоголе в «Новомжурналедлявсех». Пробовал себя Куприн и на лекторском поприще. Особенно большой интерес вызвала его лекция о современной литературе, прочитанная летом 1908 года в Ессентуках, где онвтовремянаходилсянаизлечении. Сподобнымилекциями он выступал в ряде мест в 1908 — 1911 годы. Общественное значение таких выступлений Куприна нельзя недооценивать: живое слово писателя было энергичной пропагандой реалистической литературы и критикой модернизма тоговремени. В этих и других фактах общественной биографий есть много от прежнего Куприна — каким он был в дни революции. Но Куприн никогда не шел размеренным шагом поровной дороге, а то и делосовершалрезкие зигзаги, делал неожиданныеповороты. Вгодыреакциионбылособеннопротиворечиввовсем. Известно, например, что он был далеко не безразличен к событиям политического характера, но в то же время нередко говорил о своем равнодушии к политике, афишировал безразличие к «тяжбе» политических партий. «Я очень мало интересуюсь политикой»,— категори-(*22)чески заявил он корреспонденту «Петербургской газеты» в середине ноября 1907 года и, сказав это, тут же резко осудил Государственную думу, т. е. недвусмысленно высказался по политическим проблемам дня 53. В то самое время, когда охранка выискивала нити политических связей Куприна с социал-демократами, а газеты сообщали о том, что писатель интересуется революционным движением и деятельностью карательных отрядов в прибалтийском крае, Куприн писал в очерке «Немножко Финляндии», что он «совершенно чужд политике и никогда не хотел бы быть в роли предсказателя или устроителя судеб народов» 54, хотя сам очерк показывал, что его автор все-таки не совсем чужд политике. И эти противоречия — на каждом шагу. Порою кажется, что Куприн словно бы кокетничает своей аполитичностью, бравирует своей непринадлежностью ни к одной из политических партий. Это, если хотите, отвечало «духу времени и вкуса»: такова
52 Петербург. газ.— 1907.— № 386.
53 А. И. Куприн о литературе.— С. 280. 54 Куприн А. И. Собр. соч.: в 9 т. (1970—1973).— М., 1972— Т. 5.— С. 64. Дальнейшие ссылки на это издание даются в тексте:
первая цифра указывает на томиздания, вторая — на страницу.
была тогда «мода» на декларации о политическом безразличии, которое было некоей реакцией на политические страсти вчерашнего дня, проявлением интеллигентской «политическойсытости», какговорилВ. И. Ленин 55. После революции Куприн в самом деле несколько охладел к политике, к вопросам идейной борьбы. Его словно бы начинало немного тяготить то обстоятельство, что в печати о нем говорят преимущественно как об авторе «Поединка», будто желая «притачать» его к этому произведению «навекивеков», и он в письме к Ф. Батюшкову (от 5 мая 1907 года) выразил свое удовлетворение намерением критики «отцепить» его от этой политически острой повести, некогда напечатанной горьковским «Знанием». Куприну кажется теперь, что чем меньше писатель политически активен, тем лучше для его художественного таланта. Характерно в этом отношении его беглое высказывание о Горьком летом 1908 года. Назвав Горького «могучим, красочным талантом», а луч-(*23)шим его произведением — драму «На дне», Куприн вдруг заявил: «Когда Горький захотел учительствовать, онсталпадать, но, судяпо «Исповеди», сноваподымается»; именно эта повесть «говорит о возрождении его таланта», потому что «в ней мы опять находим прежнего, сильного, самобытного, яркого Горького с его крепким русским языком» 56. Как видим, в оценке произведений Горького периода реакции Куприн недалеко отошел от декадентских критиков типа Антона Крайнего, сетовавшего на то, что «социал-демократия сжевала Горького без остатка», и приветствовавшего появление идейно ущербной «Исповеди», которую враги русской революции превозносили не столько за художественность, сколькозапроповедьвнейфилософии «богостроительства». Вообщепослереволюцииотношение Купринак Горькомунесколько изменилось, хотя — надо отдать справедливость — он никогда не позволял себе оскорбительных выпадов против пролетарского писателя и по-прежнему высоко ценил его «могучий, красочный талант». И нельзя согласиться с мнением, будто купринская пародия «Дружочки» содержала грубость по адресу Горького. В этом смысле истолковал ее П. Н. Берков 57. Тон этой пародии был откровенно доброжелательным. Однако идеологические противники и литературные оппоненты или скрытые недоброжелатели Горького старались «оторвать» от него
55 Ленин В. И. Полн. собр. соч.— Т. 12.—С. 138. Для сравнения напомню высказывание Сергеева-Ценского в ноябре 1908 года:
«Я просто художник,— больше того, я просто учусь искусству и художником считаю себя относительно,— но да позволено мне будет уйти от опеки политических партий» (Лебедь.— 1908.—№ 7.— С. 33).
56 А. И. Куприн о литературе.— С. 289, 296.
57 Берков П. Н. Александр Иванович Куприн.—М.; Л., 1956.— С. 86.
Купринаисделатьпоследнегосотрудникомсвоихизданий. Еще на исходе революции стало постепенно меняться прежнее доверчивое отношение Куприна к горьковскому «Знанию»: у него возникло подозрение, будто издатели хотят обсчитать его, обмануть. В то же время он не противился сближению с редакцией модернистского альманаха «Шиповник», созданного в начале 1907 года в противовес сборникам «Знание» и выходившего под редакцией Леонида Андреева. О несправедливых отзывах Куприна в адрес «Знания» стало известно Горькому, жившему наКапри. Это его возмутило. Когда несколько позже — в апреле 1908 года — без ведома Горького К. Пятницкий поместил в очередном сборнике «Знание» купринский рассказ «Ученик», Горький, признав этот рассказ слабым и малосодержательным, решительно вос(* 24)противился дальнейшему сотрудничеству Куприна в «Знании». Он написал Пятницкому: «...я такого рассказа в «Знании» не напечатал бы. И я вообще полагаю, что Куприну — нет места в «Знании». И — не должно быть <...>. Зачем Вы пустили Куприна в сборник — я не знаю <...>. В линии, кою проводим мы, литераторы, как Чириков, Куприн и т. д., не находят места» 58. После того ни однопроизведениеКупринабольшенепубликовалосьв «Знании». Размолвку, сначала по недоразумению возникшую между Куприным и «Знанием», поспешили обострить декадентские литераторы, желавшие «увести» его из-под влияния Горького и склонить на свою сторону. Сотрудничество вчерашнего «знаниевца», которого З. Гиппиус когда-то назвала «наиболее ярким светилом в созвездии большого Максима», было выгодно и лестно адреевскому «Шиповнику». В то же время Куприна старался заполучить себе в сотрудники писатель М. Арцыбашев, затеявший осенью 1907 года издание сборника «Жизнь» все с той же целью — противопоставить его «запыленному „Знанию"», как выразился Арцыбашев в письме к Д. Айзману от 23 октября 1907 года. «Обращаю Ваше внимание на то,— писал 5 ноября 1907 года Арцыбашев тому же адресату,—что Вы, я и Куприн являемся в «Жизни» на особом положении, которого не можем занимать в горьковском «Знании» и андреевском «Шиповнике ». Это будет именно «наше» дело» 59. Куприн, не очень вникая в истинную суть этого «дела», поддался уговорам Арцыбашева и передал для первого сборника «Жизни» свой рассказ «Морская болезнь», проявив очевидную беззаботность к вопросам общественной морали, ибо арцыбашевский альманах
58 Горький М. Собр. соч.: В 30 т.— Т. 29.— С. 63. 59 Горький М. Материалы иисследования: В 4 т.—М.;
1936— Т. 2.— С. 317.
оказалсяпосутипорнографическим изданием. Куприн печатался в годы реакции, по его словам, где попало. На практике это приводило к тому, что его рукописями завладевали ловкие дельцы-издатели, и имя его часто появлялось в органах, заведомо враждебных освободительным идеям,— в «Биржевых ведомостях», в пошлых «понедельничных» изданиях, в «Огоньке» или бульварном «Синем журнале», в какой-нибудь «Весне», выходившей под фальшивым лозунгом «беспартийности» («в (*25) политике — вне партий, в литературе — вне кружков, в искусстве — вне направлений»). Субъективно Куприн был, конечно, далек от позиции враждебности к освободительному движениювстране. Такую же неразборчивость и нетребовательность проявлял порою Куприн и в том, что поддерживал хорошие отношения с писателями, политически скомпрометировавшими себя в глазах демократической России, например с Иеронимом Ясинским — этим политическим ренегатом и пасквилянтом на революционное движение. Он даже принял участие в праздновании юбилея Ясинского, выступил на вечере 8 января 1911 года с приветствием в адрес юбиляра, зачислив его в разряд литературных учителей молодых писателей. Поступил он так не потому, что солидаризировался с политическими взглядами Ясинского, а вследствие все той же неохоты вникнуть всерьез в прошлое этого человека, понятьреакционныйсмыслеголитературнойдеятельности 60. Проявлением «политической сытости» Куприна было его частое иронизирование над теми, кто увлечен всецело политикой, сделав ее своей специальностью. «Нет более безнадежного вида помешательства, чем помешательство политическое»,— острит он в письме к Ф. Батюшкову от 15 октября 1910 года61. Острота эта была, правда, вызвана очередным выступлением лидера кадетской партии и редактора «Речи» П. Н. Милюкова, но презрение к буржуазным политикам Куприн склонен был распространить на политических деятелей всех партий. И уже не снисходительно- ироническое, а презрительное отношение к «холодным теоретикам»
Куприн повторял здесь ту же ошибку, что и некоторые другие писатели, в частности Л. Андреев, пославший Ясинскому позд- равительную телеграмму, против чего протестовал Горький в письме к Андрееву: «Я не сомневаюсь, что ты не читал ни строчки его (Ясинского) писании, таких, как «Иринарх Плутархов», «1-е марта» ит. д., и ты, конечно, не знал, кто в русской литературе этот грязный, злой старикашка и чего он заслуживает. Но Леонид Андреев, ласкающий Иеронима Ясинского,— это, брат, картина мрачная. Хоть реви!» (Горький М. Собр. соч.: В 30 т.— Т. 29— С. 193). Возмущение опрометчивым поступком Куприна выразил тогда критик-марксист М. Ольминский в статье «По поводу А. Куприна и юбилея И. Ясинского» (Ольминский М. По литературным вопросам. М.; Л., 1932— С. 37—40).
слышится в одном из его афоризмов, проникшем в печать: «Из всех родов, пород икатегорийлюдейсамоегнусное — теоретики» 62. (*26) Скептицизм в политике перекликался со скептицизмом в теоретической мысли человеческого разума вообще. Правда, у Куприна подобные взгляды и настроения не получили своего развития, не имели глубоких корней и не порождали в душе ни пессимизма, ни настроений отчаяния и мистического страха. Куприн не доходил до идеи отрицания разума. Религиозный мистицизм был все-таки органически чужд ему. Воспринимая религию в ее бытовой обрядности, Куприн рассматривал ее как выдумку, некогда красивую, но давно уже потерявшую свою прежнюю поэтическую и таинственную прелесть. Церковной идее религии и религиозной мистике он противопоставляет культ человеческойличности. В этом смысле Куприн высказался, когда отвечал на анкету «Религия и освободительное движение», предложенную в январе 1908 года газетой «Свободная молва». Он заявил тогда: «Я не знаю другой религиозной идеи, как
— движениексвоему «я», отсюдааристократизмдухаинадеждыбудущего» 63. Куприн не раз в предоктябрьское десятилетие говорил и писал об аристократах духа, связывая это понятие с уважением к человеческому «я». Частые его высказывания на эту тему — об уважении к своему «я» и аристократизме духа— давали повод для обвинений писателя в проповеди индивидуализма и приверженности идеям то анархизма, то ницшеанства. Об этом много писалось в критике и литературоведении, однако нельзя сказать, что в этом вопросе существуетясностьиединствовзглядов. Какой смысл вкладывал Куприн в понятия «аристократ» и «аристократизм»? Как обозначение духовного могущества личности, богатства и силы интеллектуальнотворческого начала в человеке, нравственной красоты и высокого благородства его души, его дел и стремлений. Аристократ — вовсе не обязательно человек «высшего света», представитель титулованной знати, верхов общества. Социальный критерий в таком понимании аристократизма отсутствует: человек оценивается по его внутренне-личным достоинствам, а не в силу своей родовитости, кровной принадлежности к «первому сословию» России — дворянской аристократии. Еще толстовский герой — гениальный скрипач Альберт из одноименной повести — признавался самому себе: «Я люблю аристокра-(*27) 61 ИРЛИ, 15. 125/Х, сб. 1. 62 Синий журнал.— 1910—22 дек.— № 1.— С. 11. 63 А. И. Куприн о литературе.— С. 279.
тов: что-то прекрасное и изящное видно в аристократе» 64. Было ли это выражением чувств зависти почти нищего музыканта к богачу-аристократу? Нет. Чувство Альберта не является социальным: Альберта пленяет в человеке то «прекрасное и изящное», что обнаруживается в подлинном аристократе. Это. — моральная и эстетическая оценка личности, а не социальная,— оценка аристократизма человеческого духа вне зависимости от сословной принадлежности того, кто способен столь чутко отзываться на прекрасное в музыке, вискусстве. Именно в таком смысле употребляли выражение «аристократ» и «аристократический» и Куприн, и Горький. «Аристократами духа» Горький считал «настоящих демократов» 65: для него это — синонимичные понятия. Гордясь людьми искусства, пролетарский писатель был склонен именно художников причислять к «истинным аристократам мира». Анатолю Франсу он писал: «Да, только люди искусства — всегда верные рыцари на страже вечной красоты, истины и справедливости, вот почему только они — истинные аристократы мира!» 66 И когда Куприн писал об аристократах духа, когда восторгался аристократизмом человека, то в его высказываниях не было ни возвеличения сословной аристократии, ни выражения презрительности в отношенииктолпе, к «демосу», ни апологии анархо-индивидуалистических идей. В словах Куприна, как и Горького, выражены чувства профессиональной гордости художника своей принадлежностью к «избранному сословию» работников и творцов искусства — этих «истинных аристократов мира». Кстати сказать: в ноябре 1915 года Куприн намеревался прочесть публичную лекцию «о духовномаристократизме» А. Чехова67. Был ли Куприн защитником анархизма и индивидуализма? Этого утверждать нельзя. Дело в том, что, во-первых, требование уважения к своему «я» выдвигалось Куприным как антитеза христианскому аскетизму: поскольку религия и церковь стремятся поработить человека, подавить его дух и обезличить его «я», то следовало бы больше заботиться о росте и обогащении внутрен-(*28) него мира личности, о расширении заложенных в человеке богатств его души, о высокой культуре его чувств и мыслей. Человеческая личность неповторима, она всегда единственна, индивидуальна, и в этом смысле она самоценна.
64 Толстой Л. Н. Полн. собр. соч.: В 90 т.— М., 1935— Т. 5— С. 38. 65 Горький М. Пол. собр. соч.: В 25 т.— М., 1970.—Т. 6.— С.
444. 66 Горький М. Собр. соч.: В 30 т.—М., 1953— Т. 23—С. 386. 67 А. И. Куприн о литературе.— С. 335.
Догматическая идея религии не должна сковывать живое человеческое «я» — таков ход рассуждений Куприна, в которых вряд ли следует усматривать проповедь идей буржуазно-анархистского индивидуализма. Во-вторых, «культ „я"», отстаиваемый Куприным, заключал в себе протест против нивелировки человеческих индивидуальностей в обществе, где с неотвратимостью происходит процесс отчуждения личности, против стандартизации людей, унифицирования их мыслей, взглядов и суждений, осуществляемого уже не только религией и церковью, но и политическими властями, школой, семьей, прессой, всем укладом жизни и быта в мире социального неравенства. Вспомним, что в дни первой революции Куприн всем своим творчеством — как художник и как публицист — энергично содействовал пробуждению в человеке гражданина, борца и героя, росту и «выпрямлению» свободной, гордой личности, бесстрашной и мужественной. Он тогда писал с радостным возбуждением: «Я видел, как в детях, в гимназистах, в школьниках просыпалось и загоралось священное уважение к своему радостному, гордому, свободному «я», именно к тому, что из нас вытравливала духовная нищета и трепетная родительская мораль» (IV, 75). Это «священное уважение» к своему «я», естественно, должно было значительно обостриться в писателе с воцарением политической и общественной реакции, когда в России были попраны все права личности и на каждом шагу унижалось достоинство человека. Всякое действие рождает противодействие: защита свободного «я» и призыв к его пробуждению были своеобразным ответом писателя-гуманиста на удесятеренные усилия царского правительства воспитать человека, людей, общество «вдухебезличностиибезгласности». Говоря об уважении к своему «я», Куприн в том же ответе на анкету «Свободной молвы» сделал оговорку, что его толкование и понимание «я» и аристократизма духа ничего общего не имеет с ницшеанским культом сверхчеловека, с защитой зоологического индивидуализма, безграничного своеволия личности. Такой индивидуализм был неотъемлемой составной частью нравственной философии Ницше и его последователей — русских дека-(*29)дентов: ведь ницшеанец — это холодный и жестокий индивидуалист, стремящийся сломить слабого и унизить бесправного, причинить боль беззащитному во имя утверждения своего «я». В роли добровольного адепта такого индивидуалиста и проповедника ницшеанства, по мысли Куприна, ныне как раз и выступает А. Каменский, считающий, что сильному и наглому «все позволено, и, стало быть, можно для личного удобства или сочного бифштекса ограбить, оклеветать и сморкнуться тайно в чужой
платок» 68. Ницшеанско-декадентский культ сверхчеловека, своевольной и сильной личности, руководствующейся в своих поступках карамазовским «все дозволено», имел свою оборотную сторону — обесценение личности и презрение к человеку. Куприн пояснял, что он имеет в виду «не «я» Ницше», антигуманистическое в своей сути, а нечто совсем другое, именно: «,,я", широко понимающее все, все прощающее, все любящее и на все легко смотрящее» 69. На этой купринской формуле заметен отпечаток толстовской философии всепрощенияипримиряющейхристианскойлюбви. Правда, в высказываниях Куприна можно обнаружить противоречие самому себе, путаницу, неверную мысль. Так, когда он писал, например, о том, что «мое «я» требует полного расширения всего богатства моих чувств и мыслей, хотя бы самых порочных, жестоких и совершенно непринятых в обществе»,— то это было известной данью анархистским, индивидуалистическим настроениям интеллигенции эпохи реакции. В те годы некоторая гипертрофия «я» была в какой-то мере даже закономерной, во всяком случае, объяснимой социально и психологически. Отголоски подобных настроений обнаруживаются и у Куприна
— в его письмах и творчестве. И все-таки его суждения по этому вопросу не были изложением принципов ницшеанской философии крайнего индивидуализма. Не вернее ли будет сказать, что Куприн был не апологетом индивидуализма, а защитником человеческой индивидуальности, широкой и могучей личности. В письме к Ф. Батюшкову от 8 января 1907 года Куприн говорил, что если отбросить крайние случаи, то развитие всех сторон человеческого «я» в конечном счете будет «не во вред, а в пользу человечеству». В подобных рассуждениях вряд ли можно усмотреть некую филосо-(*30)фию анархического индивидуализма как систему взглядов писателя. Не забудем: «Общественная история людей есть всегда лишь история их индивидуального развития» 70. Это — словаМаркса. Вдругомместесказано: «Лишь тогда, когда действительный индивидуальный человек <...> в своей эмпирической жизни, в своем индивидуальном труде, в своих индивидуальных отношениях станет родовым существом <...> — лишь тогда свершится человеческая эмансипация» 71. Тут диалектическая взаимосвязь: освобождение человечества — в освобождении индивидуального человека и, наоборот, свобода 68 А. И. Куприн о литературе.-С. 226 69 Там же— С. 281. 70 Переписка К. Маркса и Ф. Энгельса с русскими политическими деятелями.—М., 1955.— С. 11. 71 Маркс К., Энгельс Ф. Соч.— Т. 1.— С. 406.
личности есть предпосылка и реальное осуществление свободы человечества, общества, народа. Человек должен сознавать себя, свое «я», свою личность не как антитезу обществу, акакчастицу человечества. В понимании проблемы личности и общества, соотношения индивидуального «я» и мира, человека и человечества Куприн был близок не к Ницше и декадентам, а
— как это ни покажется неожиданным — кА. Луначарскому, М. Горькому, к современной точке зрения на этот вопрос. Осуществление идеи могучей и духовно богатой личности Куприн связывал с реальным уровнем развития человеческого общества и «надеждами будущего». Человек в его отношении к обществу мыслился им не абстрактно и отвлеченно-теоретически, а сугубо конкретно и практически: он горячо ратовал за расцвет человеческого «я», свободный рост и развитие индивидуума, реабилитацию прав личности, за претворение в жизнь интересов и чаяний каждого человека, все еще лишенного счастья и свободы при современном устройстве мира. Концепция личности в ее отношении к обществу была у Куприна гуманистической, и она в принципе противоположна социально-нравственной философии ницшеанского индивидуализма. 4 Отмечая общий упадок духа в годы реакции, Горький заметил в «Письмах к читателю», что разочарование и скептицизм в среде интеллигенции проявились в «беззаботности к общественным вопросам» ив «понижении (*31) личной морали» 72. Это «понижение личной морали» сказалось и на Куприне, как, впрочем, и на большинстве писателей, которых засасывала богема. Куприн порою пренебрегал этическими нормами поведения, совершал поступки, недостойные звания литератора, нелепые и постыдные. Так расценил их Горький, писавший Е. Пешковой в феврале 1910 года: «Читаешь ли ты, как ведет себя поручик Куприн? Ух, до чего нелепо и постыдно! И вообще, если сравнить личное поведение молодых современников с таковыми же Г. Успенского, Гаршина, Короленкоит. д.— какаяунылаяразница» 73. Каждый раз, когда Куприн приезжал в Петербург, он попадал под влияние литературной богемы. Он нередко проводил время в ресторанах столицы, вроде пресловутых «Капернаума» или «Вены», где собирались журналисты, писатели,
72 Горький М. Статьи 1905—1916 гг.— С. 195.
актеры. Иногда ресторан «Капернаум» или другой превращался чуть ли не в резиденцию Куприна, на какое-то время становясь вторым его домом: туда направляласьпочта, тамонвиныеднивелпереговорысиздателями. Современник рассказывает: «Здесь, в «Капернауме», автор «Поединка» назначал даже свои деловые свидания. Сюда приходили к нему редакторы вновь затеваемых журналов, издатели и прочий люд <...>. Сюда являлись Арцыбашев, Каменский, Муйжель, Сологуб, Лазаревский и другие. Но не они составляли здесь обычное общество Куприна. Нет, большей частью репортеры желтой прессы, журналисты не у дел, театральные рецензенты, начинающие поэты окружали автора «Поединка». Некоторых из них Куприн знал давно, был с ними на «ты», других — только со вчерашнего дня, с третьими знакомился в данный момент впервые» 74. В ресторане Куприн оказывался в окружении «дикого племени манычаров», как выразился Горький, имея в виду личность третьестепенного литератора П. Маныча, который у Куприна играл роль его доверенного лица. «Манычарами» были и многие другие окололитературные дельцы и аферисты, ловкие и предприимчивые, честолюбивые и корыстные, одержимые жаждой наживы и популярности, хотя бы и скандальной. Они нередко злоупотребляли довери-(*32)ем Куприна и очень бесцеремонно использовали его писательское имя для собственной выгоды, искусно играли на его широкой известности и славе. Нередко через него «манычары» сбывали в печать собственные бездарные писания. Случалось и так, что без его ведома они «пристраивали» в газете или журнале ранее публиковавшийся, забытый рассказ самого Куприна. От подобных «услуг» ресторанных «друзей» Куприн приходил в отчаяние: «Не знаю, с какой стороны свалилось на меня это несчастье,— пишет он Ф. Батюшкову 18 февраля 1910 года, сообщая о том, что его ранний рассказ «Святая любовь» (1895) неожиданно снова опубликован без его согласия.— Списки были у Котылева, но и у Маныча. И какая неделикатность! Хоть бы дали почитатькорректуру! Ах, чтосомноюделают!» 75 Разные трактирные инциденты порою служили нездоровой пищей для устных и печатных толков, сплетен бульварных газет и прямой клеветы на Куприна. Желтая пресса, всегда падкая на сенсацию, зачастую измышляла такие «истории» вокруг Куприна, к которым он был и непричастен. «Мои враги стараются елико возможно загрязнить мое имя,— возмущался Куприн в своем интервью
73 А. М. Горький иВ. Г. Короленко.— М., 1957.— С. 185. 74 Норвежский О. Куприн в «Капернауме»: Картинка литературных нравов// Вести, лит.— 1908.—№ 6-7. —С. 126—127.
«Петербургской газете» в августе 1908 года.— Меня подписывают под какими-то мне непонятными и неизвестными письмами, мое имя упоминают в связи с различными нелепыми и невозможными происшествиями, пачкают его, издеваются над ним, пускают в публику страшные слухи». Куприн пробовал через газету рассеять туман клеветы, полагая, что общество даст должную оценку непристойным слухам: «Оно должно чувствовать несостоятельность их и клеветническую подкладку!..» 76 Эти печатные обращения к общественному мнению плохо помогали. В письме к Ф. Батюшкову от 1 апреля 1910 года Куприн признается, что он «от этой газетной брехни стал теперь совсем седой» 77, сделался «старизол, какдвенадцатилетнийгончийкобель». Верхом клеветы на Куприна был фельетон «Новелла» (в двух частях) Фомы Райляна — издателя журнала «Свободным художествам», беспринципного газетчика, травившего прогрессивных демократических деятелей искусства — литераторов, художников, музыкантов. Вна-(*33)смешливо-оскорбительном тоне автор фельетона писал о частной жизни Куприна, произвольно приписывая ему рядгрубыхициничныхпоступков, которыхтотвовсеи несовершал, и причисляя его к широко распространенному типу современных талантливых бездельников, презирающих труд и охотно отдающихся безудержному разгулу: «Все гуляют. Гений народный гуляет. Гуляют художники, писатели, музыканты, все гуляют. Идет круговой загул»,— делал обобщение фельетонист» 78. Возник громкий общественный скандал, едва не завершившийся дуэлью между Куприным и Райляном. То, что по этому поводу писалось в газетах того времени, вызывало возмущение В. Короленко, М. Горького, ряда других писателей. Горький писал с Капри в октябре 1911 года К. А. Треневу: «Измучен историей Куприна — Райляна, со страхом беру в руки русские газеты, ожидая самых печальных происшествий. ДосмертижалкоАл<ександра> Ив<ановича> истрашноза него» 79. Нездоровая атмосфера скандалов и сенсаций, повод к которым — этого не надо отрицать — время от времени давал своим поведением Куприн, компрометировала его как человека и писателя, и тем вообще понижала в глазах общественности духовный авторитет современного литератора. Куприн предпринимал немало попыток вырваться из разлагающего бытового окружения,
75 А. И. Куприн о литературе.— С. 233. 76 Петербург, газ.— 1908.—24 авг. 77 А. И. Куприн о литературе.— С. 234. 78 Против течения.— 1911.—24 сент.—№ 26. 79 Молодая гвардия.— 1958.— № 6.— С. 179.
укрыться от богемного сообщества «венских» друзей. Он старался реже бывать в Петербурге — центре литературной богемы. С января 1908 года он поселился в Гатчине. Но и там он подвергался набегам все тех же «манычаров». Корреспонденту одной из газет он заявил в феврале 1909 года: «Невозможно работать в той обстановке, которая меня окружает всегда и в столице и в соседстве с нею» 80. Отчасти именно желанием избавиться от собутыльников (хотя и не только этим) объяснялись частые его переезды, бегство в глубокую провинцию, постоянные метания по городам и селам России. И почти всюду он чувствовал себя словно бездомным или временно пропи-(*34)санным. «Право, мне точно суждено роком бродить без истинного пристанища по чужим углам. А в сорок лет это уже становится тяжело, скучно и печально»,— пишет он Ф. Батюшкову 15 ноября 1910 года 81. Маршруты его странствий пролегали через далеко отстающие друг от друга географические пункты: Петербург и Одесса, Рига и Житомир, Устюжна и Балаклава, Псков и Ессентуки, Гатчина и Гагры, Москва и Ялта — эти и многие другие места Куприн посетил в течение 1908 — 1911 годов по несколько раз, очень часто обращаясь к близким и друзьям с письменной просьбой не сообщать его очередного адреса, чтобы не мешать его сосредоточенной работе и жизни в тиши. Душевное успокоение он находил вдали от столицы — в общении с крестьянами Даниловского или рыбаками Балаклавы. С ними он снова становился самим собою — великодушным до расточительности, бескорыстным, щедрым, отзывчивым, мягким. Но стоило ему соприкоснуться с литературной богемой — и у него уже не хватало воли устоять перед соблазном вина, и он делался вспыльчив до безрассудства, раздражителен, способен был сгоряча сделать такое, в чем сам потом глубоко раскаивался. Эта неуравновешенность натуры немало повредила Куприну, подчас склоняла общественное мнение не в егопользу 82. Таким был в те годы Куприн — в его достоинствах и недостатках, в хорошем и
80 Биржевые ведомости. — 1909.—28 февр.— № 10 984. О том, что в столице ему мешают работать и что поэтому еготянет «обратно в глушь, в деревню», Куприн жаловался в конце 1907 года: «Осаждают издатели, устроители литературных вечеров и — прос- тите — интервьюеры. Ну, и, знаете, смущают товарищи...» (Петербург. газ.— 1907—21 ноября.— № 320). 81 А. И. Куприн о литературе.— С. 235—236. 82 Известно, что в 1908—1911 годы несколько раз поднимался вопрос об избрании Куприна в почетные академики, однако его, как свидетельствует И. Бунин, не избрали в академию «только потому, что он под влиянием вина мог злоупотреблять где-нибудь в провинции этим правом...» (Бунин И. А. Собр. соч.: В 9 т.— М.
плохом, во всем противоречии его поступков, суждений, взглядов. О Куприне можно сказать то, что он сказал в 1910 году о своей покойной матери: «Все политические и литературные движения России моя мать переживала, всегда становясьнасторону нового, молодого <...>. Онапережиладажедекадентщину » 83. Все это пережил и сам писатель. Конечно, он не избежал того «сознательно враждебного» влияния реакции, о котором говорил Горький. Не обладая устойчивым «идеологическим иммунитетом» против общего упадка духа, Куприн сравнительно легко поддавался настроениям скепсиса и не чужд был того политического (*35) индифферентизма, каким заражена была тогда русская интеллигенция, порою проявлял беззаботность к общественным вопросам и — не желая того — способствовал «понижению личной морали» в литературной среде. Он не находил в себе достаточно сил, чтобы в годы реакции прочно удержаться на той идейной высоте, на которую был поднят русской революциейидружескойподдержкойМ. Горького.
5 Если в эпоху первой революции творчество Куприна было пронизано единым настроением, товгодыстолыпинщиныоносталоменеецеленаправленным: тогда была доминирующая тема и ясная идея, теперь же — заметна тематическая разбросанность и смена настроений и мыслей. Куприн быстро переходил от одной темы к другой, то углубляясь в прошлое, то снова обращаясь к современности или картинам будущего. Он пишет не связанные между собою, порою далеко отстоящие одно от другого в идейном и жанрово-стилевом отношении произведения прозы, публицистики, критики, поэзии и драматургии. И создавались многие из них в пределах одного и того же очень короткого отрезка времени. Поэтому не всегда возможно уловить тут внутреннее единство творчества Куприна. Пожалуй, самое общее, что роднит произведения писателя тех лет, это — неиссякаемый интерес художника к живой жизни, к многообразию мира. Творчество Куприна и в дни столыпинщины развивалось в основном в русле критического, демократического реализма и не имело органической идейно-художественной общности ни с одним из течений модернизма, хотя и испытывалонасебенекотороееговоздействие. Куприн выступил в начале этого периода с двумя, можно сказать, нейтральными в социальном отношении и аполитичными произведениями. В течение августа —
1967— Т. 9— С. 205—206).
сентября 1907 года он писал своего знаменитого «Изумруда» — небольшой рассказ о беговой лошади «вроде «Рассвета» и с такой же судьбой», как пояснял Куприн в письме к В. Миролюбову 84, намекая на историю отравления в Москве бегового жеребца Рассвета конкурирующим коннозаводчиком. Передать «очеловеченную драму» рысака, ставшего жертвою корыстолюбивого расчета лю-(*36)дей, глубоко раскрыть «лошадиную психологию», как выразился Куприн в письме к Ф. Батюшкову от 29 августа 1907 года,— к этому стремился писатель. Действительно, в «Изумруде», как и всегда у Куприна, видно великолепное знание и правдивое реалистически-художественное изображение быта и нравов, царящих в среде предприимчивых «спортсменов», разоблачение бесчестных проделок, к которым ради наживы прибегают соперничающие между собою владельцычастныхспортивныхконюшен. Светлая жизнерадостность господствует в купринском рассказе, и лишь его финал омрачен драматической развязкой сюжета — смертью Изумруда. Пафос рассказа — в упоении жизнью, солнцем и светом, радостным ощущением молодости и силы, красотой зримого мира, слиянием с непрестанно обновляющейся природой. Все это написано сочно, свежо, насыщено яркими словеснымикрасками: «Трава была так густа и сочна, так ярко, сказочно-прелестно зелена и так нежно розовела от зари, как это видят люди и звери только в раннем детстве, и всюду на ней сверкала дрожащими огнями роса. В легком редком воздухе всевозможные запахи доносятся удивительно четко. Слышен сквозь прохладу утра запах дымка, который сине и прозрачно вьется над трубой в деревне, все цветы луга пахнут поразному, на колеистой влажной дороге за изгородью смешалось множество запахов: пахнет и людьми, и дегтем, и лошадиным навозом, и пылью, и парным коровьим молоком от проходящего стада, и душистой смолой от еловых жердей забора. Изумруд, семимесячный стригунок, носится бесцельно по полю, нагнув вниз голову и взбрыкивая задними ногами. Весь он точно из воздуха и совсем не чувствует веса своего тела. Белые пахучие цветы ромашки бегут под ногами назад, назад. Он мчится прямо на солнце. Мокрая трава хлещет по бабкам, по коленкам и холодит и темнит их. Голубое небо, зеленая трава, золотое солнце, чудесный воздух, пьяный восторг молодости, силы быстрого бега!» (IV, 401— 402). Тут — не любование природой и животными, а восхищенная любовь к ним, ко
83 Петербург. газ.— 1910— 19 июня.— № 165.
всему живому на земле. Рассказ замечателен и ярким описанием природы и пластической изобразительностью людей и предметов, и зримой четкостью внешнего «портрета» беговой лошади, и художественной правдой испытываемых ею чувств, ощуще-(*37)ний, переживаний, и точным описанием скачек на ипподроме, фигурнаездников, поведениязрителейнатрибунах. Одновременносэтимрассказом писаласьповесть «Суламифь». Обращение к сюжету и образам, разработанным в «Суламифи», у Куприна было не случайно, а, можно сказать, закономерно, потому что задолго до создания этой повести он проявлял глубокий интерес к «Песни песней» Соломона. Еще летом 1897 года, непродолжительное время исполняя на Полесье службу псаломщика, Куприн внимательно читал Библию, в которой его заинтересовал и увлек библейский гимн любви — «Песнь песней». Любопытно, что эпиграфом к своей статье о Пушкине «Солнце поэзии русской», написанной в 1899 году, Куприн взял стих из «Песни песней»; она же упоминается писателем в рассказе «Больничный цветок» (1901) и других его произведениях. Уже после написания повести Куприн сказал в интервью газетному репортеру: «Я давно зачитывался, по-моему, одним из лучших произведений мировой литературы «Ширга-Ширим»
— «Песнь песней», где так трогательно и поэтично мудрый царь Соломон поет о своей любви к маленькой красивой Сулхмири...» 85 О том, что «Песнь песней» давно пленяет его, Куприн говорил Д. Мамину-Сибиряку осенью 1905 года: «Она пленяет меня силой чувства, поэзией и высоким творческим вдохновением. Ия хотел бы, чтобы замечательное художественное произведение стало достоянием многих читателей, которые его совсем не знают» 86. Большие важные события, потрясавшие тогда Россию, на время заслонили собою тему, переживаемую им внутренне, и отдалили срок ее исполнения. С новой силой она овладела писателем ранней весной 1907 года. Этому способствовали и повторное чтение Библии в библиотеке Ф. Батюшкова в Даниловском, где жил тогда Куприн, и обстоятельство глубоко интимное: Куприн был в ту пору влюблен в Елизавету Морицевну Гейнрих, котораявскоресталаегоженою 87. 84 А. И. Куприн о литературе.— С. 219. 85 А. И. Куприн о литературе.— С. 281. 86 Куприна-Иорданская М. К. Годымолодости.—М., 1966.— С. 243.
Елизавета Морицевна Гейнрих — свояченица Д. Н. МаминаСибиряка, т. е. сестра его жены Марии Морицевны Гейнрих (Абрамовой) — драматической актрисы, с которой Мамин-Сибиряк состоял в гражданском браке с января 1891 года. В неопубликованных заметках к своим воспоминаниям (они хранятся в ИРЛИ) Елизавета Морицевна пишет, что впервые встретилась с Куприным «на именинах Н. К. Михайловского» в 1904 году. Тут ошибка памяти: день именин Н. К. Михайловского в последний раз
(*38) Сосредоточившись на мысли о «Суламифи», Куприн в сентябре 1907 года занялся собиранием нужных ему материалов, изучением научных работ, посвященных древнему Востоку. На помощь ему пришел его друг Ф. Батюшков, по просьбе Куприна приславший в Даниловское ряд книг: «Историю израильского народа» и «Песнь песней» Э. Ренана, «Славянские сказания о Соломоне и Китаврасе» А. Н. Веселовского, «Драгоценные камни, их свойства, местонахождение и употребления» М. И. Пыляева, энциклопедические справочники и т. д. 26 сентября Куприн написал Ф. Батюшкову: «Драгоценные камни» ты мне пришлешь. Теперь я сажусь (сейчас) за писание» 88. Пятью днями позже он сообщает В. Тихонову, что роется в Библии Ренане, Веселовском и Пыляеве, потому что сейчас пишет «не то историческую поэму, не то легенду <...> о любви Соломона к Суламифи...» 89. По-видимому, работа над «Суламифью» была завершена к началу ноября 1907 года, после чего Куприн из Даниловского приехал в Петербург (5 ноября он сообщал Ф. Батюшкову: «Я скоро вернусь в Петербург, во всяком случае не позже 12-го»). В январе 1908 годаповестьпоявиласьвпечати 90. Сюжет библейской «Песни песней» сохранен в «Суламифи» почти в неприкосновенности, но все-таки в структуру своей повести, в описания природы и предметного окружения героев, в их изображение и авторскую характеристику Куприн внес немало такого, что находится за пределами поэтического памятника древности и что он, очевидно, творчески домыслил. Вот, например, (*39) палестинский пейзаж, как бы увиденный глазами Соломона с вершины высокой горы: «...глаза, затененные глубокой мыслью, не мигая устремлены на восток, в сторону Мертвого моря — туда, где из-за круглой вершины Аназе восходит в пламени зари солнце. Утренний ветер дует с востока и разносит аромат цветущего винограда — тонкий аромат резеды и вареного вина. Темные кипарисы важно раскачивают тонкими верхушками и льют свое смолистое дыхание. Торопливо переговариваются серебряно-зеленые листы оливы» (V, 15).
отмечался в декабре 1903 г., а 28 января 1904 г. Михайловский умер. Значит, Е. М. Гейнрих могла впервые мельком видеть Куприна в декабре 1903 года. С середины 1906 года она служила у Куприных в качестве бонны. Официально женою писателя стала 17 сентября 1909 года (повенчаны в Житомире). Родилась 6 февраля 1882 года, умерла в блокадном Ленинграде вмае 1943 года. 88 А. И. Куприн о литературе.— С. 227. 89 ЦГАЛИ, ф. 493, оп. 2, ед. хр. 12, л. 5.
22 января 1908 года Куприн заявил в интервью: «Вот на днях появится мой рассказ «Суламифь», который я с радостью выпускаю в свет» (А. И. Куприн о литературе.— С. 281). Повесть эта включена была в альманах «Земля», сборник первый, с. 159—228, с посвящением: «Ивану Алексеевичу Бунину. А. Куприн». Альманах
Этих и им подобных описаний в «Песни песней», разумеется, нет; природу Палестины автор «Суламифи» воочию никогда не наблюдал, ибо в странах Востока ни разу не был; пейзажная картина рождена фантазией художника, нарисована его воображением, хотя в процессе создания она, вероятно, мысленно соотносилась и с живыми крымскими впечатлениями и зрительно-эмоциональным опытомписателя. Куприн дает развернутые сцены из древнейших мистерий об Озирисе и Изиде (в десятой и одиннадцатой главах), помогающие воссозданию картины нравов, обычаев и верований людей далекой Иудеи. Той же цели, по замыслу писателя, призван служить подробный рассказ о сказочном великолепии жизни иудейского царя. Авторские описания того, как выглядит внутреннее убранство дворца Соломона, с какою роскошью отделаны в нем стены, пол и потолок, что представляет собою трон, на котором царь восседал в судилище,—эти описания отличаются поэтичностью и точностью. Однако они, может быть, излишне пространны и детализированы, перегружены восточно-экзотическими и библейскими именами. При чтении повести несколько утомляет длинный перечень драгоценных камней с объяснением их волшебных свойств (в главе восьмой), наименования редких благовоний, тканей, меховых изделий, одежды, утвари, посуды, предметов заморской торговли египтян, сведения о числе выездных лошадей, мулов, золоченых колесниц, дворцовой охраны, воинов и оружия, подробное исчисление того, сколько и какого материала ушло на возведение дворцавИерусалимеивеликогохрамана гореМориа. Куприну волей-неволей приходилось прибегать в «Суламифи» к необычайно усложненной синтаксической форме выражения, вообще не свойственной его стилю, употреблять пространные фразы и целые периоды, на-(*40)пример, при описанииСоломона: «Онлюбилбелолицых, черноглазых, красногубых хеттеянок за их яркую, но мгновенную красоту, которая так же рано и прелестно расцветает и так же быстро вянет, как цветок нарцисса; смуглых, высоких, пламенных филистимлянок с жесткими курчавыми волосами, носивших золотые звенящие запястья на кистях рук, золотые обручи на плечах, а на обеих щиколотках широкие браслеты, соединенные тонкой цепочкой; нежных, маленьких, гибких аммореянок, сложенныхбезупрека,— ихверностьи покорность влюбви вошли в пословицу; женщин из Ассирии, удлинявших красками свои глаза и вытравливавших синие звезды на лбу и на щеках; образованных, веселых и ост
вышел из печати 30 января.
роумных дочерей Сидона, умевших хорошо петь, танцевать, а также играть на арфах, лютнях и флейтах под аккомпанемент бубна; желтокожих египтянок, неутомимых в любви и безумных в ревности; сладострастных вавилонянок, у которых все тело под одеждой было гладко, как мрамор, потому что они особой пастой истребляли на нем волосы; дев Бактрии, красивших волосы и ногти в огненно-красный цвет и носивших шальвары; молчаливых, застенчивых моавитянок, у которых роскошные груди были прохладны в самые жаркие летние ночи; беспечных и расточительных аммонитянок с огненными волосами и с телом такой белизны, что оно светилось во тьме; хрупких голубоглазых женщин с льняными волосами и нежным запахом кожи, которых привозили с севера, через Баальбек, и язык которых был непонятен для всех живущих в Палестине» (V, 10). Такая детализация и связанные с нею обороты речи отягчают повествование, мешают стремительности развития сюжета и стройности целого, несколько отвлекаютчитателяотосновнойсюжетнойлиниирассказа. Автор живописует Соломона преимущественно таким, каков он и в библии,— этот величайший мудрец своего времени, философ и мыслитель, вдохновенный поэт, оставивший после себя три тысячи притчей и свыше тысячи песен. Он предстает в повести и как всемогущий царь, и как умный политик и дипломат, и как справедливый и проницательный судья, мудро разрешающий самые запутанные и сложные дела и споры. Соломон, конечно, идеализирован в духе традиционно-библейских сказаний о нем. И авторская характеристика его личности, и рассказ о его деяниях, и описание его внешнего облика, его портрета стилизованы под напевно-величавый слог и (*41) торжественную лексику восточных песнопений — с обилием в них гипербол и уподоблений, с эффектнояркими сравнениями и параллелизмами, с нарочитым сгущением и резкой контрастностью красок: у Соломона белое лицо, иссиня-черные волосы и пунцово-красные — «точно яркая алая лента» — губы...». «Глаза же у царя были темны, как самый темный агат, как небо в безлунную летнюю ночь, а ресницы, разверзавшиеся стрелами вверх и вниз, походили на черные лучи вокруг черных звезд. И не было человека во вселенной, который мог бы выдержать взгляд Соломона, не потупив своих глаз. И молнии гнева в очах царя повергали людей на землю» (V, 11). Соломон жесток и безжалостен к тем, кто заподозрен им в посягательстве на его права неограниченного владыки и деспота, но он и добр к людям. Вобрисовке героя видно стремление писателя психологически усложнить
образ и акцентировать в нем индивидуально-человеческие, земные черты и тем приблизить к читателю легендарную личность иудейского царя, очеловечить его. Сдержанно, скупо, немногословно переданы душевные страдания, большое человеческое горе Соломона после внезапной гибели любимой им Суламифи: «...сердцеегосжалосьотпечалиистраха <...> И, помолчавтакдолго, что писцыв тревогезатаилидыхание, онсказал:
— Оставьте меня одного. — И весь день, до первых вечерних теней, оставался царь один на один со своими мыслями, и никто не осмелился войти в громадную, пустую залу судилища» (V, 56). Тут — печаль, и скорбь, и боль уже не царя, а просточеловека. Человек огромной воли, могучего ума — таков купринский Соломон. Сильные человеческие характеры и глубокие страсти — эти два момента, особенно поразившие его художественное воображение при чтении «Песни песней» — изображеныираскрытыв «Суламифи». Живое, горячее пламя живой любви пробудила в царе не сладострастная и ревнивая красавица Астис, и не царица Савская, превосходившая всех женщин мира красотою, мудростью и богатством, и не красивые дочери восточных царей, а обыкновенная девушка из бедной семьи — дочь виноградаря, наивная и робкая, скромная и беззаботно-жизнерадостная Суламифь. Ее именем названа эта своеобразная восточная поэма, она — главная ее героиня. В повести о Суламифи нежный девичий образ поднят до необыкновенной поэтичности. В изображении Суламифи писатель стремился к более полному, чем (*42) в библии, раскрытию ее характера и к четкой портретной выразительности, что придало библейской героине черты реально-живого женского образа. Она раскрывается всесторонне — в поступках и поведении, в своих мечтах и желаниях, в беседах с возлюбленным и вревнивой ненависти к ней царицы Астис, вавторской оценке и ввосхищенном восприятииСоломона. Ее внешний облик, в отличие от внешности иудейского царя, создан в повести строго реалистическими средствами и приемами письма: «Невыразимо прекрасно ее смуглое и яркое лицо. Тяжелые, густые темно-рыжие волосы, в которые она воткнуладва цветка алого мака, упругими бесчисленными кудрями покрывают ее плечи и разбегаются по спине и пламенеют, пронзенные лучами солнца, как золотойпурпур. Самодельное ожерелье из каких-то ярких сухих ягод трогательно иневиннообвиваетвдваразаеетемную, высокую, тонкуюшею» (У,16). Суламифь пленительна даже в таком непритязательном, простонародном
одеянии, но она еще ярче засияла своей красотою в драгоценных одеждах царицы: в белой тунике и хитоне блестящего золотого цвета, точно сотканного из солнечныхлучей, вкрасных сандалиях, стемно-огненными кудрями, перевитыми нитями из крупного жемчуга, простая смуглая девушка предстает в повести почти сказочной восточной красавицей. И не только грациозная красота и внешнее изящество покоряют в Суламифи. Девушка, встреченная на рассвете дня, восхитила мудреца и поэта чистотой своей души и сердца, открытой доверчивостью без лукавства, кротостью и нежностью характера, самоотверженным бескорыстием и преданностью, смелостью и щедростью в любви. Соломон готов с радостью отдать возлюбленной свою жизнь: «Попроси у меня мою жизнь — я с восторгом отдам ее тебе,— восклицает он.— Я буду только жалеть, что слишком малой ценой заплатил за твою любовь». На тревожные предчувствия возможного несчастья и гибели Соломон страстно внушает Суламифи: «Не бойся смерти, Суламифь! Так же сильна, как и смерть, любовь...» (V, 53). В «Суламифи» с обновленной силой зазвучал знакомый в мировой и русской литературе мотив любви, «что сильнее самой смерти», любви светлой и свободной, могучей и неодолимой. В этом — поэтическая идея купрннской повести, сформулированная в эпиграфе к ней («крепка, яко смерть, любовь, жестока, яко смерть, рев-(*43)ность»), взятом из «Песни песней». Бессмертию любви слагает поэтическую песнь Куприн в своей «Суламифи». Время, говорит писатель, не оставило даже следа от многих царств и царей, стерло самую память о беспощадных войнах и полководцах, имена которых некогда «сияли в веках, точно кровавые звезды», но никогда не пройдет и не забудется любовь бедной девушки из виноградника и великого царя, «потому что крепка, как смерть, любовь, потому что каждая женщина, которая любит,— царица, потому что любовь прекрасна!» (V, 37). Любовь героев «Суламифи» не знает границ времени и сравнима со светом погасших звезд: давно нет их, этих звезд, а рожденный ими свет доходит до потомков. Это та любовь, которой суждено жить бесконечно долго,— «до тех пор, пока люди будут любить друг друга, пока красота души и телабудетсамойлучшейисамойсладкоймечтойвмире» (V, 54—55). Слова о любви звучат в «Суламифи» почти молитвенно. Куприн возвеличивает не платоническую, «божескую», бесплотную и холодную любовь, а любовь земную, страстную, одухотворенную, истинно человеческую. Повесть дает почувствовать одновременно и красоту человеческого духа, и силу человеческой
страсти. Могущество поэтизируемой Куприным любви — во взаимной полноте чувств, в той духовно-чувственной радости любящих, рядом с которой все вокруг кажется им мелким и ничтожным. Это — органически куприновское создание, целомудренное безханжестваифальшивогоаскетизма. И сам писатель был в общем доволен повестью, считал ее своей творческой удачей. В одном из писем к Ф. Батюшкову он даже написал,— правда, полушутя
— что за эту вещь ее автора «должны были бы выбрать почетным членом французскойАкадемиинаук, искусствиизящныхнадписей» 91. Это не значит, что «Суламифь» во всех отношениях безупречна: очевидна «перенасыщенность» повести Куприна экзотическими подробностями, некоторые места в ней вызывают впечатление книжности авторского повествования. От повести — с ее библейской лексикой и торжественной возвышенностью речи героев — веет духом восточной поэзии. Все это идет, конечно, от «Песни песней»: Куприн намеренно стилизовал прямую и авторскую речь, будучи убежден, что без такой стилизации не-(*44)возможно передать колорит древности. Между тем критика порою упрекала писателя в подражательности известному образцу икомпилятивностиегопроизведения. Такие упреки вряд ли уместны, а главное — они безосновательны. Можно ли укорять писателя за то, что он, взяв за образец чужое создание и следуя ему, уже тем самым становится невольным соучастником судьбы и славы своего предшественника? Этот вопрос ставил еще Пушкин и, разбирая во многом подражательные «Фракийские элегии» В. Теплякова, отвечал на него так: «Талант неволен, и его подражание не есть постыдное похищение — признак умственной скудости, но благородная надежда на свои собственные силы, надежда открыть новые миры, стремясь по следам гения,— или чувство, в смирении своем еще более возвышенное: желание изучить свой образец и дать ему вторую жизнь» 92. Что касается «Суламифи», то в ней Куприн как бы «перефразировал» мотивы и словесный «лад» замечательного памятника библейской древности, и в итоге появилось новое произведение, очень знакомое посюжету, ноимеющеесамостоятельную художественную ценность, с отчетливо выписанными образами людей, словно заново ожившими, с красочно самобытными картинами и сценами из далекой и давным-давно забытой эпохи. Куприн мог бы сказать о своей повести словами поэта Жуковского: «У меня 91 А. И. Куприн о литературе.— С. 228. 92 Пушкин А. С. Собр. соч.: В 10 т— М., 1976— Т. 6— С. 135.
почтивсеиличужое, илипоповодучужого — ивсе, однако, мое» 93. В суждениях современной писателю литературной критики не было — да и не могло и не должно было быть — единого мнения о достоинствах и недостатках «Суламифи». Все, кто тогда писал о ней: Ф. Батюшков, А. Вергежский, В. Боровский, Л. Войтоловский, А. Измайлов, К. Чуковский и другие критики — сходились в высокой оценке художественной формы повести, отмечали жизнерадостность ее повествовательного тона, восхищенно говорили об «удивительно здоровом таланте» ее творца. И в то же время в ряде критических статей и рецензий содержались обвинения в адрес писателя за отрыв содержания егоповестиоттекущейсовременности. Совсем отрицательным были восприятие и оценка «Суламифи» Горьким. Горький — в ту пору уже автор (*45) революционной драмы «Враги» и романа «Мать» — вообще не разделял писательских увлечений сюжетами из «седой древности» и потому считал, что Куприну — хорошему бытописателю современности — незачем было трогать «Песню песней» и погружаться в глубь веков в то самое время, когда демократической литературе следовало бы говорить о том, чем ныне живет страна и народ, изображать современную русскую действительность, живо откликаться на события и запросы общественно-политической жизни, социального бытия. А один советский литературовед, желая «заострить» мысль Горького, сделал из его высказываний далеко идущий вывод: «Конечно, прав М. Горький, который понимал реакционныйсмыслобращенияКупринактеме «Суламифи»...» 94 Но прав ли был Горький, когда он столь категорично осудил «Суламифь»? Ив самом ли деле реакционно по смыслу и по тематике это произведение? Нынче уже очевидна несостоятельность таких вопросов. Ни в теме, ни в авторском замысле, ни в идейно-художественном пафосе «Суламифи» — этой «не то исторической поэмы, не то легенды о любви» (слова Куприна) — нет решительно ничего реакционного. Конечно, в своей повести Куприн говорил не о современности и никак не о политике — это правда, а было бы желательно обнаружить в ней и то и другое. Только ведь вот в чем сложность проблемы: обращение художника к темам давно прошедшего или воскрешение мифологических сюжетов нередко является формой критического неприятия им современности. Известно, например, что свой творческий уход «в века загадочно-былые» В.
93 Жуковский В. А. Собр. соч.: В 4 т.— М., 1960— Т. 4— С. 544.
Брюсов объяснял тем, что он глубоко ненавидел «всей этой жизни строй, позорно-мелочный, неправый, некрасивый...». Нечто подобное происходило и с автором «Суламифи» в период разгула реакции, которую он так глубоко ненавидел. Можно говорить о «политической нейтральности» купринской повестиолюбви, ноникакнеоеемнимойреакционности. К тому же обращение писателя к «вечным темам» искусства, даже если они и взяты из библейской легенды, из фольклора или из бесконечно далекой старины, не есть свидетельство консервативности или реакционности его политического и художественного мышления. Мало ли в русской и в мировой литературе и искусстве (*46) произведений, в которых нет ни отчетливо выраженных черт современности, ни, тем более, политики, а говорится только о «вечном» — любви, ревности, браке? Однако очень немногим приходит в голову мысль осудить их и уж заодно намекнуть на «реакционность» их идейной направленности. Наконец, вряд ли верно адресовать автору «Суламифи» запоздалые упреки в несовременности содержания повести и несвоевременности ее появления в печати? «Суламифь», как и всякое произведение, надо воспринимать в контексте времени, чтобы обнаружить в ней если не прямое и открытое, то тайное присутствие современной писателю эпохи. Эта современность повести — в ее явной полемичности, направленной против писаний многих популярных в ту пору модернистских литераторов с их взвинченной эротикой, грубым физиологизмом и смакованием разврата. Своей человечностью, гуманистическим пафосом повесть «Суламифь» контрастировала с духом реакционного времени и противостояла «литературе пола». Повести, конечно, недостает социальной насыщенности, нет в ней острой злободневности и широты общественной проблематики. И, вероятно, не все в «Суламифи» способно увлечь и удовлетворить современного читателя. Но никак нельзя отрицать ее ценности и важности как в социально-психологическом отношении, так и со стороны ее высоких литературно-художественных достоинств. Повесть Куприна обогащает читателя духовно, воспитывает нравственно и эстетически, ибо славит то вечно красивое, общечеловеческое, безчегонемыслима жизньлюдей.
6
Пожалуй, еще сложнее и запутаннее обстоит дело с восприятием и оценкой
94 Берков П. Н. Александр Иванович Куприн.—М.; Л., 1956.-С. 119.
рассказа «Морская болезнь», сугубо современного для тех лет. Куприн написал рассказ «Морская болезнь» в январе 1908 года и по настоянию М. Арцыбашева отдал его в сборник «Жизнь», где он и был напечатан 95. Для «Жизни» нужны были произведения такого рода, о которых Арцыбашев ясно сказал в письме к Д. Айзману: «Очень бы хотелось, чтобы (*47) рассказ был не революционного, а психологического сюжета» 96. И Арцыбашеву удалось составить затеянный им сборник таким образом, что после выхода из печати он дал основание критику А. Горнфельду язвительно заметить, что заглавие «Половая жизнь» шло бы к названному сборнику больше, чем просто «Жизнь» 97. Арцыбашевскую «Жизнь» Горький назвал тогда очень грязной книгой, потому что в ней авторы как бы изощрялись друг перед другом в описаниях актов насилования женщин, в оплевывании их. «Противна мне эта «Жизнь»,— писал Горький,— противно знать, что в русской литературе, где женщина, по праву, занимала столь высокое место, ныне люди больного воображения тащат ее в грязь и всячески плюют на нее» 98. В самом деле, купринскому рассказу в этом сборнике предшествовала натуралистического пошиба повесть В. Муйжеля «Грех», автор которой счел достойным поведать читателю о том, как солдат-сифилитик насилует в бане молоденькую религиозно настроенную деревенскую девушку. За рассказом Куприна шла в сборнике повесть М. Арцыбашева «Миллионы». Ее «герой», миллионер Мижуев, замечавший в женщине лишь «выпуклые груди, тонкую талию и крутые бедра кобылицы», купил с аукциона за семьсот рублей красивую шансонетную певичку Эмму и, раздев, изнасиловал в двух шагах от ее дачи. Другой богач-миллионер Пархоменко — циник, садист и полуидиот — следующим образом излагает свои мечтания касательно женщин: «Мне бы вот что хотелось: например, если бы запрячь в коляску штук пять балерин... так прямо, в трико и газовых юбочках... и прокатиться по Морской. Вот это был бы шик, этокрасиво!» 99 В натуралистическом «живописании» похоти и разврата еще дальше Муйжеля и Арцыбашева пошел Д. Айзман, поместивший в «Жизни» порнографический
95 Жизнь: Сб. худож. лит. Спб., 1908.— Т. 1— С, 149—175. Сборник
вышел из печати в конце февраля 1908 года («Известия... по
литературе, наукам ибиблиографии».— 1908.— № 3.— С. 56).
Горький М. Материалы и исследования.—М.; Л., 1936.— Т. 2.—
С. 317.
Горнфельд А. Заметки о современной литературе // Зарницы.—
1908—Вып. 1—Отд. 2— С. 45.
98 Горький М. Собр. соч.: В 30 т.— Т. 29.— С. 61.
99 Жизнь—1908— Т. 1.— С. 220.
рассказ «Любовь», распадавшийся на две части: «Белый роман» и «Черный роман». О чем он? Да все о том же. Священник Дельгорг и тридцатичетырехлетняя монахиня, налитые взаимной ненавистью и отвращением друг к (*48) другу, проводят вместе ночи в пьянстве, в злобном, бесстыдном распутстве, в циничных и грязных разговорах о таких же грязных делах. Он — «святой отец» — извергает на свою сожительницу целый поток оскорбительных слов, а в ответ она обливает его оскорблениями и бранью еще большего цинизма и похабства: «Все самое грубое, самое обнаженное, самое низменное и скотское,— поясняет автор,— приходило на ее язык и с него срывалось, как мутные каскады зловонных отрав. И жесты у нее при этом являлись особенные— ошеломляющие бесстыдством жесты старого, уже бессильного, но еще горящего нечистым огнем развратника» 100. Д. Айзман рассказывает все это вовсе не в целях обличения церковников, не для того, чтобы обнажить порочные нравы в среде монашества, а чтоб только посмаковать пошлое и грязненькое в людях, выплеснуть на страницы книги все нечистоты, подчеркнуть зверинобиологическое в женщине и мужчине, злой судьбою сплетенных в один больной узеликакбысброшенныхеюнаднопомойнойямы. Вариацию подобных грязно-натуралистических мотивов и патологических образов находим и у других авторов арцыбашевской «Жизни», издававшейся на потребу мещанскому, буржуазному читателю, который после пережитых им политических потрясений периода революции искал успокоения души в чтении «пикантных» книжек. В сравнении с айзмановским рассказом или «Грехом» В. Муйжеля рассказ Куприна «Морская болезнь» выглядел в сборнике безобидным, даже невинным, и ужвовсяком случаекудаболеесерьезным ипсихологическиглубоким. В рассказе выдвигалась на первый план очень сложная психологическая коллизия: каким должно быть и как в действительности складывается отношение мужа к жене, изменившей ему вследствие насилия над нею? Так произошло с Еленой Травиной — героиней рассказа: ее изнасиловал помощник капитана, обманным путем завлекший ее в свою каюту, когда она страдала на пароходе от приступов морской болезни (отсюда — название рассказа). Подавленная кошмаром происшедшего, чувствуя себя после этого оплеванной, точно вывалянной в вонючей грязи, Травина мучается вопросом: что скажет она мужу при встрече? Хватит ли у нее решимости рас-(*49)крыть перед любимым
100 Жизнь—1908—Т. 1.—С. 341.
Сережей свою душу до дна, рассказать, что и как было? А главное — как он поведетсебя? Ичтоонсделает: возненавидит, пожалеетилиоттолкнет? Куприн не упрощает конфликта, возникшего между мужем и женою. Пережитую Травиной душевную трагедию муж ее вначале воспринимает только умом, чисто рассудочно — как историю, конечно, возмутительную и ужасную, но все-таки происшедшую словно бы с другой женщиной, а не с нею, ибо Травина, желая испытатьмужа, всевремяперебиваетсвойрассказзамечаниямиотом, чтовсе это она говорит лишь предположительно. Ее слова как бы скользят по поверхности его сознания, не проникая в глубь сердца, и он, внутренне не веря в возможность рассказанного ею, утешает ее банальными фразами: дескать, если б это и в самом деле произошло, то он, конечно же, не осудил бы ее, а постарался бы утешить ее, приласкать и, положив ее голову себе на грудь, сказал бы нежно: «Милое моё, обиженное, бедное дитя, вот я жалею тебя как муж, как брат, как единственный друг и смываю с твоего сердца позор моим поцелуем» (V, 87). И, заметьте, говорит он в эту минуту искренне, хотя, как это ему свойственно, чуточку напыщенно. Но когда Елена, тронутая этими его словами, уже без обиняков созналась, что гнусное насилие, о котором она только что рассказала, совершено вчера над нею, он в безотчетном порыве произнес: «Ни судить тебя, ни прощать тебя я не имею права. Ты виновата в этом столько же, сколько в дурном, нелепом сне, который приснился тебе. Дай мне твою руку!» Что, он простил ее? Нет. Он не винит жену, но и не прощает. На дне его души еще теплится надежда на то, что с женою всетаки ничего этого не было, что она, фантазерка по натуре, зачем-то выдумывает самое страшное, на что способно ее воображение, и что рассказанное ею — обрывки дурного сна, который завтра, наверное, рассеется. Его переживания не непосредственны, а вторичны: ее трагедию он воспринял рассудком, а не сердцем. А она? Она принимает его полууклончивые слова о ее невиновности как безоговорочное, полное прощение, как отпущение ей ее невольного греха перед ним, как избавление ее от кошмара и как знак счастливого исхода после тяжкого между ними конфликта. И Елена Травина, рыдая, в слезах прижалась к его груди: «Благодарю тебя за то, что ты утешил меня, не разбил моего сердца. За (*50) эту минуту я не знаю, чем я отблагодарю тебя в жизни!» (V, 88). Сцена эта проведена психологически непогрешимо, тонко, с большим душевным тактом, до малейших деталейправдиво.
Что же дальше? Счастливая развязка сложной сердечной драмы? Театральные поцелуиподзанавес? Нет. Слезы, слова прощения, взаимные ласки облегчили их сердца. Но через полчаса муж Елены вскочил в испуге и беспокойстве: что-то вдруг пронзило его после недавних объяснений. Что ж его встревожило? Ревность? Ему, конечно, должно быть больно при мысли о недавней физической близости жены с каким-то подлецом, и вряд ли кто, не будучи ханжой, осудит мужа за это чувство: оно так естественно! Трагедия ревности трудно разрешима 101. И если бы он, не переставая ощущать в себе жгучую боль, все-таки сделал над собою усилие и во имя любви к нравственно чистой и любящей его, но, по несчастью, опоганенной другим женщине, постарался приглушить в себе эту боль и простить ее за все случившееся с нею,— в этом случае читательское к нему уважение нисколько не было бы поколеблено: оно, вероятнее всего, еще больше укрепилось бы. Но он неожиданно повел себя с женою не так. Само положение его вдруг представилось в его мозгу пугающе рельефно, и будущее, разом осветившись, ужаснуло его. Ему вдруг вообразилось, что тот, кто насиловал его жену, заражен венерической болезнью и что будущий ребенок тоже родится больным, значит, надо как-то предупредитьвозможноенесчастье... Травина поняла: муж никогда не забудет и не сможет до конца простить ее. Человек, которого она так любила, почти боготворила, считая его самым честным, совершенно свободным от предрассудков, умным, человечным, все понимающим, самым благородным из всех людей, каких она встречала, вдруг предстал перед нею в другом обличье,— «как и все, маленьким, подозрительным собственником в любви, недоверчивым и унизительно-ревнивым» (V, 90). Елена навсегдаоставилаего, ушлаотнего. (*51) Психологический конфликт между мужем и женою приобретает в «Морской болезни» тем большую остроту, что герои рассказа — не рядовые люди, ареволюционеры, подпольщики, социал-демократы. Тутуместно заметить, что в основу сюжета «Морской болезни» положен совершенно достоверный случай, происшедший с близкой знакомой семьи Куприных: молодая женщина ехала на пароходе из Одессы в Ялту к больному мужу; помощник капитана
101 Есть любопытное высказывание Л. Толстого в воспоминаниях о нем Горького: «У человека сотни песен в душе, но его осуждают за ревность — справедливо ли это? <...> Человек переживает землетря- сения, эпидемии, ужасы болезней и всякие мучения души, но на все времена для него самой мучительной трагедией была, есть и будет— трагедия спальни» (Горький М. Собр. соч.: В 30 т.— М., 1951.— Т. 14—С. 262, 263).
заманил ее в свою каюту и там изнасиловал 102. Под пером Куприна «молодая женщина» превратилась в социал-демократку, а заодно и муж ее назван в рассказе социал-демократом. Именно только назван, потому что рассказ не дает достаточного материала для того, чтобы в Сергее Травине видеть настоящего социал-демократа по взглядам, моральным принципам и образу действия. Тем самым повествованиюнесколькоискусственноприданаполитическаяокраска. Вряд ли можно заподозрить Куприна в намерении очернить социал-демократов, хотя он тут сделал некоторую уступку литературной моде, предписывавшей выставлять революционера с худшей стороны. В сущности Куприн далек в «Морской болезни» от какой-либо карикатуры на русских революционеров. Ведь даже и в Травине, выдаваемом на словах за социал-демократа, все-таки трудно видеть тенденциозно окарикатуренного подпольщика. Что же до героини рассказа, то она выступает у Куприна в таком освещении, что нельзя не проникнуться самой глубокой к ней симпатией. Елена внешне обаятельная, даже красивая, а в отношении к мужу — в каждом ее слове, обращенном к нему, — проступают ее благородство, душевная чистота и покоряющая искренность. Только женщина смелая, гордая, волевая, с развитым чувством человеческого достоинства могла решиться на тот шаг, который делает Елена в конце рассказа. У читателя не возникает ни тени сомнения в том, что именно такие женщины шли в русскую революцию внутренне подготовленные ко всем невзгодам, готовые на подвиг. И когда она говорит в прощальном письме к мужу, что всю себя отдаст тому революционному делу, которое одно станет отныне смыслом ее жизни, ейнельзяневерить.
Вспомним и еще одного революционера — Васютинского. В авторском к нему отношении нет ни иронии, ни (*52) враждебности, ни презрения. Рассказчик оттеняет в наружности Васютинского сходство с «радикалами семидесятых годов», интеллигентную опрятность и щепетильность, что-то добродушное и комично-воинственное во всей его высокой, худой фигуре, в лице с остренькой бородкой и с длинными седеющими волосами под черной широкополой шляпой. Васютинский скромно называет себя «книгоедом», теоретиком, но из рассказа известно, что он стойко перенес долгие годыкаторги, был первым руководителем Елены Травиной и ее мужа на революционном поприще, поныне оказывает громадное революционное влияние на молодежь. Этот внешне смешноватый человек, наделенный «бесконечной добротой и душевной детской чистотой»,
102 Куприна-Иорданская М. К. Годымолодости.— С. 93.
полон «безграничной веры» в близость освобождения народа. Одним словом, Васютинский вызывает самые добрые чувства не только у Елены, которая находила в нем много «бесконечно ценного, умиляющего и прекрасного», но и у нас, читателей рассказа. Совершенно очевидно, что, рисуя портрет социал-демократа такими мягкими линиями, Куприн проявил душевную деликатность, добросовестность подлинного художника-реалиста, стремившегося быть по возможности непредвзятым, правдивым. И хорошее в купринском революционере Васютинском определенно противопоставлено цинизму и наглостидругихперсонажейрассказа — помощникакапитанаиюнги. Что же в таком случае возмущало Горького в «Морской болезни»? То, во-первых, что пошляка и мещанина Травина писатель вывел на сцену с ярлыком социал-демократа; во-вторых, в рассказе чересчур открыто, недужно грубо показана физиологическая сторона человеческих отношений. Это особенно бросалось в глаза в первопечатном тексте «Морской болезни» — в сборнике «Жизнь». Конец пятой главы и начало шестой были заполнены подробным описанием того, как помощник капитана, охваченный «пароксизмом страсти», сперекошенным лицом и со скривленным ртом, из которого длинной тонкой струйкой тянулась слюна, насилует женщину, после чего ею овладевает мучительный приступ рвоты. Были там и некоторые другие натуралистические подробности. Они явно портили рассказ, построенный наглубоком психологическом конфликте: автор вэтом случае переходил за пределы той незримой грани, о которой всегда должен помнить художник, ибо она отделяет искусство от пошлости, высокую поэзию от порнографии. (*53) Интерес к духовной жизни человека подменялся, как тогда выражались, «клубничкой», а интимно-целомудренное, стыдливое в женщине приносилось в жертву скотскому. В подобных сценах — по верному замечанию Короленко — «физиология выпячивалась до порнографии» 103. Тем самым «Морская болезнь» перекликалась с другими вещами в «Жизни», объективно вовлекалась в мутный поток «литературы, услужающей обывателю-мещанину», как писал об этом рассказеГорькийвскорепослепоявления «Жизни» 104. Демократическая критика указывала Куприну на излишний натурализм отдельных мест «Морской болезни». Да и сам писатель очень скоро понял ненужность того, что имелось в его рассказе. Интересна его беседа на эту тему с газетным репортером, состоявшаяся в июне 1908 года. Заявив о том, что «в целях
103 В. Г. Короленко о литературе —М., 1957.— С. 608.
художественности, правдивости и силы истинно хорошего рассказа автор может и не стесняться ни рискованностью образа, ни некоторой грубостью выражения, ни откровенностью сюжета», Куприн тут же безоговорочно осудил эротическую литературу и тех литераторов, которые «пишут мерзости только для мерзости»: «Еслиписательописывает половойакттолькодля того, чтобыподействовать возбуждающим образом на воображение прыщавого юнкера, — это гадость!..» 105 Эти высказывания Куприна о границах дозволенного при изображении взаимоотношений полов перекликаются с более поздними суждениями Короленко, отмечавшего, что тут все дело в чувстве меры, в равновесии между психологией и физиологией любви: «Можно говорить обо всем, но не повсякому » 106. При подготовке «Морской болезни» к переизданию Куприн в том же 1908 году устранил из рассказа те места, которые могли дать повод обвинять еговнатурализмеипорнографии.
7 Куприн в годы реакции написал ряд малосодержательных или ущербных в идейном отношении рассказов, явившихся в какой-то мере данью модернистской литературе с ее погружением в психопатологию, с настрое-(*54)ниями разочарований или беспросветного пессимизма, суходом от общественной жизни вмирнадуманных образови переживаний. Поверхностным получился, например, рассказ «Ученик», который по времени следовал за «Морской болезнью» 107. Любопытно: в канун первой революции Куприн, рецензируя книгу писателя В. Подкольского, отнес к ее недочетам «анекдотичность, придуманность некоторых рассказов» 108, а теперь сам он порою грешил подобными недостатками. Творческая энергия писателя нерасчетливо израсходована на изображение холодно надменной личности — карточного шулера с чертами арцыбашевского Санина, на передачу внутренних, мнимо сложных переживаний субъекта, в сущности, очень нечистоплотного. Нет в этом рассказе ни глубокой идеи, ни интересных характеров, хотя эпизодические лица, бегло очерченные, очень живы, а детали быта и картины природы жизненно правдивы, безупречны в художественном отношении. Горький, отметивший анекдотичность сюжета «Ученика», решительно возражал против опубликования Пятницким рассказа в
104 Горький М. Собр. соч.: В 30 т.— Т. 29.— С. 64. 105 А. И. Куприн о литературе.— С. 283. 106 В. Г. Короленко о литературе.— С. 608. 107 Рассказ «Ученик» закончен в середине марта 1908 года, на- печатан в 21-м сборнике «Знания», вышедшем в апреле.
сборнике «Знание». Некоторые произведения проникнуты настроениями скепсиса. Еще совсем недавно — в дни революции — Куприн славил великое могущество и бессмертие человеческой мысли (вспомним его легенду «Счастье», 1906), а теперь у него временами прорываются ноты неверия в мысль, в интеллект человека. Отголоском таких настроений является небольшой художественно-философский этюд «О пуделе», написанный в апреле 1909 года. Именно здесь проводится идея о тщетности людских попыток познать жизнь, о невозможности проникнуть в смысл происходящего, о загадках бытия, недоступных пониманию человека. Жизнью управляет какая-то неведомая сила, и вокруг нас слишком много непонятного, таинственного. «Что такое время? Что такое движение? Зачем я так бессмысленно и мало живу? И отчего каждый шаг моей жизни отравлен страданием?» — спрашивает автор этюда и с горечью заключает: «...нам на это никтонедастответа» (V, 137). Черный пудельиспыталглубокоестрадание истал несчастным, как только «в этом бедном животном проснулось сознание», — он захотел понять, (*55) например, отчего вертится колесо экипажа и зачем он сам существуетнаэтомсвете. Печален по моралистическому тону и конечным авторским выводам аллегорический рассказ-сказка «Лавры», тоже относящийся к 1909 году. Лейтмотивом его является грустная мысль о том, как непрочна земная красота и как хрупка и преходяща людская слава. В круговороте жизни на земле «все проходит и все повторяется», но — говорит рассказчик — для человека все-таки малоутешительноговсознании, чтоипосленегожизньбудетпродолжаться. Родственные этим мысли есть и в очерке «В трамвае» (январь, 1910). Разумеется, в нем нет надрывного отчаяния, нет мрачного декадентского пессимизма, который вообще «противопоказан» жизнелюбивому мироощущению Куприна. Очерк напоминал о необходимости жить без мелочной подозрительности, ложныхпредрассудковипредубеждений, житьбез злобыдругк другу, вчистой и открытой любви: человеку надлежит быть верным в
