Скрестить, упереть в бока, опустить; уцепиться пальцами за краешек сиденья, положить руки на бедра, или закинуть их за голову, или сплести пальцы на животе..
Впрочем, дело обошлось, и тот возобновил себя у кого желал в памяти и получил солидную должность. ..
Да и, кроме того, говорили, будто в эту комнату можно было как-то проникать. Кажется, это так и было на самом деле. По крайней мере жило и до сих пор ..
(А. И. Куприн. “Поединок” ) Повесть А. И. Куприна “Поединок” — вершина творчества, итоговое его произведение, в котором он обращается к проблеме личности и общества, их трагической дисгармонии. “Поединок” — произведение политически злободневное: в самой повести ничего не говорится о русско-японской войне, однако современники восприняли ее в контексте тех событий. Куприн раскрыл сущность того состояния общества, которое вело к взрыву, по сути указал на причины, вызвавшие поражение русской армии в войне с Японией. Документализм в “Поединке” очевиден (созвучие имен офицеров — героев повести тем, с кем служил поручик Куприн в 46-м пехотном Днепровском полку, детали биографии Ромашова и самого автора). Куприн так и говорил: “Главное действующее лицо — это я”, “Ромашов — мой двойник”. При всем при этом произведение заключало в себе широкий обобщающий смысл. Внимание автора обращено к теме жизни России в первое десятилетие XX века. Изображение военной среды ни в коем случае не было самоцелью. Идя от локальной “армейской” темы, Куприн поднимал проблемы, волновавшие все общество, они и определили нравственный пафос повести: судьба народа, самоценность человеческой личности, пробуждение ее активности. Название повести символично, повесть стала поединком самого Куприна с царской армией, самодержавными порядками, губящими людей. Это поединок с ложью, безнравственностью, несправедливостью. Упадок морали, апология войны, разбоя, насилия особенно ненавистны писателю-гуманисту. Куприн показывает, какой путь в поисках правды проделывает главный герой повести Ромашов. Когда герой прозревает, приходит к выводу о самоценности “я”, право на уважение человеческого достоинства он признает не только по отношению к себе, но и распространяет его на солдат. На наших глазах Ромашов нравственно мужает: “Бить солдата — бесчестно. Нельзя бить человека, который не может тебе ответить, не имеет права поднять руку к лицу, чтобы защититься от удара. Не смеет даже отклонить голову. Это стыдно!” Ромашов, утверждающий: “Хлебниковы — мои братья”, осознающий духовное родство с народом, совершает громадный шаг вперед в своем развитии. Это уже совершенно другой человек: не тот юноша-мечтатель, с которым мы знакомимся в начале повести. Однако Ромашов гибнет. Автор довел своего героя до такого рубежа, что, останься он в живых, необходимо было бы открыть сколько-нибудь отчетливую перспективу его будущего. А это самому Куприну не представлялось ясным. Любя своего героя, Куприн скорбит о его гибели и ясно указывает на тех, кто повинен в этом, говорит честно и прямо, потому что и сам он не раз жестоко страдал от людского равнодушия. Повинна ли Шурочка Николаева в гибели Ромашова? В большей степени — да. В ее характере сочетаются контрастные качества. Она — хищная и умная, красивая и ловкая. Высокое и низкое и грубо прагматичное переплелось в ней. Вся беда в том, что эти негативные качества Шурочки до поры до времени скрыты от Ромашова. Прагматичная дама, неразборчивая в средствах достижения целей, циничная Шурочка убирает Ромашова как помеху на своем пути. Она делает ставку на мужа — пусть и нелюбимого, но она сделает так, что он поможет ей достичь желаемого. Позицию автора помогает понять образ Назанского. Этот герой не менее сложен и противоречив, чем Шурочка. Глубокое осмысление действительности, неординарность мышления — и рефлексия, инертность, безмолвие. Однако при всей противоречивости суждений Назанского, в его знаменитых монологах, определяющих нравственный пафос повести, открыто публицистически выражены наиболее важные для Куприна идеи. В монологах'Назанского намечены две линии: резкая критика самодержавия и мечты о прекрасной жизни. Офицерская масса, показанная Куприным в повести, — это люди разные по своим человеческим качествам. Почти каждый из них обладает минимумом “добрых” чувств, причудливо перемешанных с жестокостью, грубостью, равнодушием. “Добрые” чувства эти до неузнаваемости искажены кастовыми военными предрассудками. Пусть командир полка Шульгович под своим громоподобным бурбонством скрывает заботу об офицерах, или подполковник Рафальский любит животных и все свободное и несвободное время отдает собиранию редкостного домашнего зверинца, — никакого реального облегчения, при всем желании, принести они не могут. Офицерство — всего лишь послушное орудие бесчеловечных уставных условностей.
Источник:http://www.litra.ru/
Тем временем:
... в 10-м явлении комедии). Итак, публика дозволено было видеть эту комедию только один раз! А разве достаточно одного раза для оценки произведения, выходящего из рядовых? Сразу понимаются только явления обыкновенные, посредственность, пошлость. Едва ли кто оценил бы Гомера, Шекспира, Бетховена, Пушкина, если бы произведения их было воспрещено прослушать более одного раза! Но я не ропщу... Я только передаю факты. Притом успех всякого сценического произведения много зависит от игры актеров; а как исполнялась моя "Фантазия"?! Она была поставлена на сцену наскоро, среди праздников и разных бенефисных хлопот. Из всех актеров, в ней участвовавших, один Толченов 1-й исполнил свою роль сполна добросовестно ы старательно. Даже знаменитый Мартынов отнесся серьезно только к последнему своему монологу, в роли Кутилы-Завалдайского. Все прочие играли так, будто боялись за себя или за автора: без веселости, робко, вяло, недружно. Желал бы я видеть: что сталось бы с любым произведением Шекспира или Кукольника, если б оно было исполнено так плохо, как моя "Фантазия"?! Но, порицая актеров, я отнюдь не оправдываю публики. Она была обязана раскусить... Между тем она вела себя легкомысленно, как толпа, хотя состояла наполовину из людей высшего общества! Едва государь, с явным неудовольствием, изволил удалиться из ложи ранее конца пьесы, как публика стала шуметь, кричать, шикать, свистать... Этого прежде не дозволялось! За это прежде наказывали! Беспорядочное поведение публики подало повод думать, будто комедия была прервана, не доиграна; будто все актеры, кроме Мартынова, удалились со сцены поневоле, не докончив своих ролей; будто г. Мартынов, оставшись на сцене один, поступил так по собственной воле и импровизовал (!) тот заключительный монолог, в котором осуждается автор пьесы и который, по свидетельству даже врагов моих, "вызвал единодушные рукоплескания"! Все это неправда. Я не мог возражать своевременно, потому что боялся дурных последствий по моей службе...
