..... Все смеялись
моим рассказам и уверяли, что я наслушался их от матери или няньки и
подумал, что это я сам видел. Я спорил и в доказательство приводил иногда
такие обстоятельства, которые не могли мне быть рассказаны и которые могли
знать только я да моя кормилица или мать. Наводили справки, и часто
оказывалось, что действительно дело было так и что рассказать мне о нем
никто не мог. Но не все, казавшееся мне виденным, видел я в самом деле; те
же справки иногда доказывали, что многого я не мог видеть, а мог только
слышать.
Итак, я стану рассказывать из доисторической, так сказать, эпохи моего
детства только то, в действительности чего не могу сомневаться.
ОТРЫВОЧНЫЕ ВОСПОМИНАНИЯ
Самые первые предметы, уцелевшие на ветхой картине давно прошедшего,
картине, сильно полинявшей в иных местах от времени и потока шестидесяти
годов, предметы и образы, которые еще носятся в моей памяти, - кормилица,
маленькая сестрица и мать; тогда они не имели для меня никакого
определенного значенья и были только безыменными образами. Кормилица
представляется мне сначала каким-то таинственным, почти невидимым
существом. Я помню себя лежащим ночью то в кроватке, то на руках матери и
горько плачущим: с рыданием и воплями повторял я одно и то же слово,
призывая кого-то, и кто-то являлся в сумраке слабоосвещенной комнаты, брал
меня на руки, клал к груди... и мне становилось хорошо. Потом помню, что
уже никто не являлся на мой крик и призывы, что мать, прижав меня к груди,
напевая одни и те же слова успокоительной песни, бегала со мной по комнате
до тех пор, пока я засыпал. Кормилица, страстно меня любившая, опять
несколько раз является в моих воспоминаниях, иногда вдали, украдкой
смотрящая на меня из-за других, иногда целующая мои руки, лицо и плачущая
надо мною. Кормилица моя была господская крестьянка и жила за тридцать
верст; она отправлялась из деревни пешком в субботу вечером и приходила в
Уфу рано поутру в воскресенье; наглядевшись на меня и отдохнув, пешком же
возвращалась в свою Касимовку, чтобы поспеть на барщину...
|
