Яма

Едва оторванные, говоря
фигурально, от -материнской груди, от ухода преданных нянек, от утренних и
вечерних ласк, тихих и сладких, они хотя и стыдились всякого проявления
нежности, как "бабства", но их неудержимо и сладостно влекло к поцелуям,
прикосновениям, беседам на ушко.
Конечно, внимательное, заботливое отношение, купанье, упражнения на
свежем воздухе, - именно не гимнастика, а вольные упражнения, каждому по
своей охотке, - всегда могли бы отдалить приход этого опасного периода или
смягчить и образумить его.
Повторяю, - тогда этого не было.
Жажда семейной ласки, материнской, сестриной, .нянькиной ласки, так
грубо и внезапно оборванной, обратилась в уродливые формы ухаживания
(точь-в-точь как в женских институтах "обожание") за хорошенькими
мальчиками, за "мазочками"; любили шептаться по углам и, ходя под ручку или
обнявшись в темных коридорах, говорить друг другу на ухо несбыточные истории
о приключениях с женщинами. Это была отчасти и потребность детства в
сказочном, а отчасти и просыпавшаяся чувственность. Нередко какой-нибудь
пятнадцатилетний пузырь, которому только впору играть в лапту или уписывать
жадно гречневую кашу с молоком, рассказывал, начитавшись, конечно, кой-каких
романишек, о том, что теперь каждую субботу, когда отпуск, он ходит к одной
красивой вдове миллионерше, и о том, как она страстно в него влюблена, и как
около их ложа всегда стоят фрукты и драгоценное вино, и как она любит его
неистово и страстно.
Тут, кстати, подоспела и неизбежная полоса затяжного запойного чтения,
через которую, конечно, проходили каждый мальчик и каждая девочка. Как бы ни
был строг в этом отношении классный надзор, все равно юнцы читали, читают и
будут читать именно то, что им не позволено. Здесь есть особенный азарт,
шик, прелесть запретного. Уже в третьем классе ходили по рукам рукописные
списки Баркова, подложного Пушкина, юношеские грехи Лермонтова и других:
"Первая ночь", "Вишня", "Лука", "Петергофский праздник", "Уланша", "Горе от
ума", "Поп" и т. д.
Но, как это ни может показаться странным, выдуманным или
парадоксальным, однако и эти сочинения, и рисунки, и похабные
фотографические карточки не возбуждали сладостного любопытства. На них
глядели, как на проказу, на шалость и на прелесть контрабандного риска. В
кадетской библиотеке были целомудренные выдержки из Пушкина и Лермонтова,
весь Островский, который только смешил, и почти весь Тургенев, который и
сыграл в жизни Коли главную и жестокую роль.. Как известно, у покойного
великого Тургенева любовь всегда окружена дразнящей завесой, какой-то
дымкой, неуловимой, запретной, но соблазнительной: девушки у него
предчувствуют любовь, и волнуются от ее приближения, и стыдятся свыше меры,
и дрожат, и краснеют.