«Гамбринус»

Приходили студенты, рабочие, приходили
молодые, красивые девушки. Люди с горящими глазами становились на бочки, так
много видевшие на своем веку, и говорили. Не все было понятно в этих словах,
но от этой пляменной надежды и великой любви, которая в них звучала,
трепетало сердце и раскрывалось им на встречу.
- Сашка, марсельезу! Ж-жарь! Марсельезу!
Нет, это было совсем не похоже на ту марсельезу, которую скрепя сердце
разрешил играть градоначальник в неделю франко-русских восторгов. По улицам
ходили бесконечные процессии с красными флагами и пением. На женщинах алели
красные ленточки и красные цветы. Встречались совсем незнакомые люди и
вдруг, светло улыбнувшись, пожимали руки друг другу...
Но вся эта радость мгновенно исчезла, точно ее смыло, как следы детских
ножек на морском побережье. В Гамбринус однажды влетел помощник пристава,
толстый, маленький, задыхающийся, с выпученными глазами, темно-красный, как
очень спелый томат.
-Что? Кто здесь хозяин? - хрипел он. - Подавай хозяина!
Он увидел Сашку, стоящего со скрипкой.
- Ты хозяин? Молчать! Что? Гимны играете? Чтобы никаких гимнов!
- Никаких гимнов больше не будет, ваше превосходительство, - спокойно
ответил Сашка.
Полицейский посизел, приблизил к самому носу Сашки указательный палец,
поднятый вверх, и грозно покачал им влево и вправо.
- Ник-как-ких!
- Слушаю, ваше превосходительство, никаких.
- Я вам покажу революцию, я вам покаж-у-у-у!
Помощник пристава, как бомба, вылетел из пивной, и с его уходом всех
придавило уныние.
И на весь город опустился мрак. Ходили темные, тревожные, омерзительные
слухи. Говорили с осторожностью, боялись выдать себя взглядом, пугались
своей тени, страшились собственных мыслей. Город в первый раз с ужасом
подумал о той клоаке, которая глухо ворочалась под его ногами, там, внизу, у
моря, и в которую он так много лет выбрасывал свои ядовитые испражнения.
Город забивал щитами зеркальные окна своих великолепных магазинов, охранял
патрулями гордые памятники и расставлял на всякий случай по дворам
прекрасных домов артиллерию. А на окраинах в зловонных каморках и на дырявых
чердаках трепетал, молился и плакал от ужаса избранный народ божий, давно
покинутый гневным библейским богом, но до сих пор верящий, что мера его
тяжелых испытаний еще не исполнена.
Внизу, около моря, в улицах, похожих на темные липкие кишки,
совершалась тайная работа. Настежь были открыты всю ночь двери кабаков,
чайных и ночлежек.
Утром начался погром.