«Гамбринус»

Каждому хотелось своих любимых, знакомых песен. Около
Сашкипостоянно торчали, дергая его за рукав и мешая ему играть, по два, по
три человека, с тупыми глазами и нетвердыми движениями.
- Сашш!.. Страдательную...Убла...- проситель икал,- ублатвори!
- Сейчас, сейчас,- твердил Сашка, быстро кивая головой, и с ловкостью
врача, без звука, опускал в боковой карман серебряную монету. - Сейчас,
сейчас.
- Сашка, это же подлость. Я деньги дал и уже двадцать раз прошу: "В
Одессу морем я плыла". - Сейчас, сейчас... - Сашка, "Соловья"! - Сашка,
"Марусю"! - "Зец-Зец", Сашка, "Зец-Зец"! - Сейчас, сейчас...
- " Чабана"! - орал с другого конца залы не человеческий, а какой-то
жеребячий голос.
И Сашка при общем хохоте кричал ему по-петушиному:
- Сейча-а-ас...
И он играл без отдыха все заказанные песни. По-видимому, не было ни
одной, которой бы он не знал наизусть. Со всех сторон в карманы ему сыпались
серебряные монеты, и со всех столов ему присылали кружки с пивом. Когда он
слезал со своей эстрады, чтобы подойти к буфету, его разрывали на части.
- Сашенька...Милочек...Одну кружечку.
- Саша, за ваше здоровье. Иди же сюда, черт, печенки, селезенки, если
тебе говорят.
- Сашка-а, пиво иди пи-ить! - орал жеребячий голос.
Женщины, склонные, как и все женщины, восхищаться людьми эстрады,
кокетничать, отличаться и раболепствовать перед ними, звали его воркующим
голосом, с игривым, капризным смешком:
- Сашечка, вы должны непременно от мене выпить... Нет, нет,нет я вас
просю. И потом сыграйте "куку-вок".
Сашка улыбался, гримасничал и кланялся налево и направо, прижимал руку
к сердцу, посылал воздушные поцелуи, пил у всех столов пиво и, возвратившись
к пианино, на котором его ждала новая кружка, начинал играть какую-нибудь
"Разлуку".Иногда, чтобы потешить своих слушателей, он заставлял свою скрипку
в лад мотиву скулить щенком, хрюкать свиньею или хрипеть раздирающими
басовыми звуками. И слушатели встречали эти шутки с благодушным одобрением:
-Го-го-го-го-о-о!
Становилось все жарче. С потолка лило, некоторые из гостей уже плакали,
ударяя себя в грудь, другие с кровавыми глазами ссорились из-за женщин и
из-за прежних обид лезли друг на друга, удерживаемые более трезвыми
соседями, чаще всего прихлебателями. Лакеи чудом протискивались между
бочками, бочонками, ногами и туловищами, высоко держа над головами сидящих
свои руки, унизанные пивными кружками. Мадам Иванова, еще более бескровная,
невозмутимая и молчаливая, чем всегда, распоряжалась из-за буфетной стойки
действиями прислуги, подобно капитану судна во время бури.
Всех одолевало желание петь. Сашка, размякший от пива, от собственной
доброты и от той грубой радости, которую доставляла другим его музыка, готов
был играть что угодно.